– Нет, – отвечает он, берет пульт и включает телевизор. Я чувствую, что сейчас взорвусь. Я носила его в утробе девять месяцев, вытирала ему зад, отсасывала сопли, пела колыбельные песенки и вот что получаю взамен? За все дерьмо, от которого я тебя защищала, включая твоего никчемного отца, который, напомню, прямым текстом сказал, что не хочет тебя видеть, – я это получаю? Ты хоть знаешь, как тебе повезло, что у тебя такая мать?
– Не кипятись, – говорит он, глядя мне в лицо. – Ладно, иду.
Я делаю самый глубокий за несколько недель вдох и подхожу к двери комнаты Эммы.
– Это я, – говорю я.
– Что тебе?
– Можно войти?
Пауза. Шорох за дверью; кажется, перекладывает вещи.
– Заходи.
Жалюзи опущены, в углу жарит обогреватель, который она попросила купить, в комнате градусов тридцать, не меньше. Эмма сидит, сгорбившись в своем розовом кресле, на ней мужские боксеры (не знаю, где она их взяла) и тонкая белая майка. Сажусь на ее кровать, заваленную плюшевыми собачками, хотя каждое Рождество она обещает их убрать. Треплю за ухо самую старую собаку, Снежинку.
– Если бы ты нормально одевалась, не надо было бы включать обогреватель.
– Нормально – это как? – спрашивает она, не отрываясь от экрана ноутбука. – Как ты, в балахоны?
– Зачем же так.
– Но это правда.
– Я и не говорю, что неправда. – Она меня игнорирует. В комнате тишина, лишь щелкают клавиши и шипит обогреватель. – Что делаешь?
– Домашку.
– Как школа?
– Нормально.
– Новости есть?
Она перестает печатать и разворачивается в кресле.
– Пришла узнать сплетни, так и сказала бы. Но я ничего не знаю. Про мистера Тейлора ничего не известно, про Люси тоже с начала года никто не вспоминал. – Она поворачивается и снова начинает печатать.
Врушка. И где она этому научилась? Иногда я просто не понимаю.
– Я сегодня виделась с мамой Люси.
Она слегка приподнимает плечи, но продолжает печатать.
– Да?
– Угу.
Она не оборачивается, но я чувствую, что она формулирует вопрос. Мать всегда знает, когда ребенок подбирает слова.
– Было неловко? – наконец спрашивает она и перестает печатать. Приглашает к разговору, значит.
– Немного, да.
Эм ставит на пол босую ногу и медленно поворачивается ко мне.
– Ты ей сказала, что я сожалею?
– Она не знает, что это была ты, милая.
– Ты всегда так говоришь. А мне кажется, знает.
Я долго и внимательно смотрю на нее, что в последнее время удается сделать редко: она ведь вечно за закрытой дверью, под капюшоном или под завесой из волос. Ее лицо еще детское, мягкое и круглое, кожа молочно-белая, детский жирок не сошел. Она сидит, свернувшись калачиком, как непроросшее семечко. В ее возрасте я уже разбила машину, не имея прав, застала мать с мужчиной, который не был моим отцом, сделала аборт, пробовала кислоту, ездила автостопом вдоль калифорнийского побережья, видела, как умирает бабушка, сломала лодыжку, катаясь на горных лыжах, купалась голышом в океане в январе. А она приходит домой из школы, весь день сидит в голубом сиянии своего ноутбука одна, и больше ей ничего не нужно.
– Ты чего так на меня смотришь? – спрашивает она.
Когда я спросила, зачем она это сделала, она ответила: хотела, чтобы меня заметили. Что это значит? – спросила я. Эм, конечно, не была самой популярной девочкой в школе, но у нее были подруги, такие же бледные худосочные девочки, вечно приклеенные к своим смартфонам. Они не в счет, ответила она, имея в виду Джессику, Луизу и Холли. Как это не в счет, сказала я, и она разозлилась, в ней вспыхнула жгучая ярость, знакомая мне не понаслышке. Нет, вскрикнула она так громко, что мне пришлось сказать, чтобы она успокоилась, иначе Ллойд проснется. Нет, тихо повторила она. Никто не знает о твоем существовании, пока им что-нибудь не дашь. У меня во рту пересохло, когда она это сказала. И что ты им дала? – спросила я. Что-то, над чем можно посмеяться, ответила она, и ей даже не было стыдно.
– Я сожалею, – сказала она. – Ты же знаешь, что сожалею? – Она вдруг показалась сломленной, и у меня возникло странное чувство, что она не в противоположном конце комнаты, а где-то далеко.
– Знаю, Эм. Конечно, знаю. – Я встаю, подхожу и хочу погладить ее по голове, но она перехватывает мою руку.
– Не понимаю, что еще тебе нужно, – говорит она. – Смотришь на меня, как на мерзкого детеныша пришельца.
– Эм, отпусти.
– Ты собираешься вечно меня ненавидеть? – Она начинает дрожать. – Я лишь сделала то, что ты мне велела!
Я выдергиваю руку, и она хлопает себя по груди. Хочу сказать «я тебя не ненавижу», но вылетает лишь «хватит».
– Я хотела во всем признаться Люси, – тихо говорит она. – А теперь не могу даже извиниться.