Ллойд не дурак. Он никогда ни с чем не соглашается, сперва не подумав. Он размышляет, пожевывая нижнюю губу. На прошлой неделе у него выпал зуб, на его месте зияет розовая дыра. Но по какой-то причине у него не возникает сомнений в существовании зубной феи, пасхального зайчика и Санта-Клауса. Это единственное, в чем он не сомневается.
– Эм круче, – наконец говорит он.
Я в шоке и даже не сразу соображаю, что ответить.
– Разве мы соревнуемся, кто круче? – спрашиваю я.
– Вы всегда соревнуетесь, – отвечает Ллойд удивленно, будто я забыла очевидную и очень важную вещь. Будто забыла, кто я.
На следующий день после работы иду на исповедь. Я работаю бухгалтером в кинотеатре «Маяк» в центре города; финансы день ото дня все хуже. В кинотеатре всего два зала, и даже те никогда не заполняются. Нынче все хотят удобные откидывающиеся кресла и чтобы напитки приносили прямо в зал, как в кинотеатре в соседнем городе. Люди стали такими неженками. А мне нравятся жесткие красные кресла в «Маяке», ну и пусть от них спина болит. Зато можно полностью сосредоточиться на происходящем на экране, тем более что наше руководство транслирует лишь инди-фильмы, где худосочные белые герои в льняных костюмах жалуются на пустоту в своих громадных современных домах.
«Маяк» стоит в самом центре гавани; до церкви Пресвятой Девы Марии всего пара шагов. Перехожу Мэйн-стрит и иду по тротуару в направлении церкви, зажатой между двумя дорогами, ведущими из города – 5А и Западной авеню. Окунаю пальцы в святую воду на верхней ступени каменной лестницы и встаю в очередь. Передо мной всего два человека. Можно подумать, наш город населен архангелами и двенадцатью апостолами, так мало всегда людей на исповеди: почти никого.
Пытаюсь не теребить руки (без дела я начинаю дергаться), и тут из исповедальни выходит… кто бы вы думали? Дженет Кушинг.
– Не знала, что вы католичка, – вырывается у меня, когда она проходит мимо.
Она удивленно оборачивается.
– Я редко хожу на службы. Не получается вырваться. – На ней кожаная юбка и белая блузка, подходящая для школы и церкви. Я таращусь, и она это замечает. Она разглаживает черную кожу.
– Нам это полезно, – замечаю я.
– Знаю, – она четко выговаривает слова, будто обращается к человеку, до которого медленно доходит. – Это же церковь.
Старушка, стоящая в очереди передо мной, шаркая, делает шаг к исповедальне, а я подхожу ближе к сводчатой двери в неф. В детстве Эм называла купола зефирками; теперь ее силком в храм не затащишь.
– Как себя чувствуете? – спрашиваю я Кушинг. Когда я шагнула вперед, она не шевельнулась; теперь нас разделяет метра два. – Очистились от грехов?
Она обнимает себя за плечи (что неудивительно, ведь на ней всего лишь тонкая блузка).
– Я не верю в искупление, – отвечает она. – Каждый сам отвечает за свои поступки.
– Слова настоящего директора.
Она улыбается. Я поражена. Неужели Снежная королева растаяла?
– Плохого директора, по мнению многих. – Она вскидывает уложенную бровь. – Вы и сами так считаете, разве нет?
– Нет, что вы. Вы не знаете? Я же католичка. Нам, католикам, нельзя болтать всякое дерьмо про ближнего. – Старушка гневно оглядывается, услышав слово «дерьмо».
Кушинг подходит ко мне; тонкие иголки-каблучки цокают по каменным плитам. Она вдруг становится очень серьезной, как вчера, когда вошла на собрание родительского комитета.
– Хочу, чтобы вы узнали об этом от меня, – говорит она и понижает голос до шепота. – Роб уходит в академический отпуск до весеннего семестра.
Я бы удивилась, да вот только, кажется, давно утратила способность удивляться подобным вещам.
– А потом вернется?
– Полагаю, после перерыва он уже возвращаться не захочет. – Она выставляет перед собой ладони. – Это все, что я смогла сделать. Родители и дети его обожают. А поскольку девочка не захотела делать публичное заявление, обвинения кажутся несколько… абстрактными. Но я попыталась, Морин. Правда.
– Да, я вижу.
Она смотрит на потолок с изображением Девы Марии. Та нарисована выше талии, тело окутано облаками, на ней розовое платье и голубой платок на голове. Сразу ясно, что рисовал мужчина, потому что на лице Девы пустое, притворно-безмятежное выражение, не значащее абсолютно ничего, кроме: я здесь, чтобы жертвовать. Жалкое зрелище.
– Можно совет? – спрашивает она, по-прежнему глядя наверх, будто мы в планетарии. – Беспокойтесь о своей дочери. В ваши обязанности не входит тревожиться из-за других детей, вот и не тревожьтесь.
В другой день я бы с ней поспорила. Но бывает, смотришь на человека и понимаешь, что его таким сделало, как, глядя на картину, начинаешь различать отдельные мазки. Ее никто не защищал. И наши дочери этого никогда не поймут. Что мы никогда не были девочками, так и не успели. На краткий миг мы успели побыть детьми, это да. Но ребенок и девочка – не одно и то же. Ребенок – питомец. Девочка – добыча.