– Следующий, – зовет тихий голос. Я поворачиваюсь: старушка куда-то делась, в проемах колоннады пусто. Промозглый сквозняк, что всегда витает в каменных зданиях, проникает в притвор, и Кушинг складывает ладони и дует на них, чтобы согреться. Сложно ненавидеть человека, когда понимаешь, что сделало его таким. Нас сделали такими обстоятельства, над которыми у нас не было власти.
– Ваша очередь. Если опоздаете, священник вам не простит.
– Берегите себя, – говорю я.
– Вы тоже. – Она тянет на себя тяжелую деревянную дверь. Осенний ветер треплет ее волосы. Я слышу стук ее каблучков по каменным ступеням даже после того, как дверь закрывается. Отец Джон окликает меня по имени: знает, что только я опаздываю на исповедь, других таких нет. В исповедальне пахнет ладаном и влажным камнем, и, заняв свое место у решетчатой перегородки, я уже не помню, что хотела сказать.
Прихожу домой; на диване никого, телевизор выключен.
– Дети! – зову я. – Ребята, вы где?
Подбираю с ковра лего Ллойда, снимаю туфли и несу их в руке. Из-за закрытой двери доносится тихое бормотание: наверно, Эм говорит по фейстайму с одной из своих нервных подружек. Клянусь, они обсуждают лишь свои нескончаемые тревоги. Встаю на колени и прислоняю ухо к двери чуть ниже дверной ручки. Матерям-одиночкам всю разведку приходится проделывать самостоятельно.
– …а потом у него возникли дела, и ему пришлось улететь в Нью-Йорк на частном самолете, – слышу я высокий дрожащий голос Эм. – Он хотел взять нас с собой, но в самолете было только одно свободное место.
– А с какой скоростью летит этот самолет? – слышу я голос Ллойда. Он говорит торопясь и взволнованно, слова наскакивают друг на друга.
– Восемьсот километров в час.
– Ого!
– Да. Ты был еще маленький и ничего не помнишь, но однажды он прилетел и привез торт, украшенный огромными буквами «Э» и «Л» и разноцветной посыпкой.
– Ванильный?
– Да.
– А он всегда летает на частном самолете?
– Всегда, Ллойд. Вообще-то, он боится летать и чувствует себя спокойно, только если рядом нет других пассажиров, свет выключен и шторки иллюминатора закрыты. – Она замолкает. – Поэтому он сейчас не может нас навещать. Парк частных самолетов ограничен.
Я вжимаюсь коленями в пол. Только Ллойду не говори, сказала Эм в начале школьного года, когда я сообщила, что в этом году отец пропустит свой ежегодный визит. Я сама ему скажу.
– Но до этого ты говорила, что он слишком занят в зоопарке. – Я хмурюсь. Кевин работает в службе контроля за бездомными животными. По крайней мере, так было год назад.
– И это тоже. Но это не единственная причина, Ллойд. Работа никогда не смогла бы помешать ему с нами увидеться. Ты в курсе, что однажды он пытался прискакать к нам на лошади? Но лошадь устала, и папе пришлось вернуться.
Неужели Ллойд в это верит? Я крепче прижимаюсь ухом к двери. Может, Эм дает ему то же, что зубная фея и Санта-Клаус? Магию, в которую хочется верить?
– Значит, он просто боится? – спрашивает Ллойд. – Боится летать?
– Да, немножко. Сам знаешь, что такое страх.
– Да уж, – тихо отвечает Ллойд.
– Папе просто нужно найти в себе смелость. И рано или поздно он найдет.
На несколько секунд воцаряется тишина; я слышу лишь шипение обогревателя. Ллойд обдумывает ее слова.
– Обещаешь? – говорит он.
Эм не колеблется ни секунды.
– Обещаю.
Я перестаю слушать и прижимаюсь к двери спиной. Я все еще держу в руке туфли и бросаю их к двери своей комнаты. Но плохо прицеливаюсь, и одна туфля ударяется о стену; дети в комнате начинают шевелиться.
– Мам? – зовет Эм. – Ты дома?
Сначала я не отвечаю. Я опускаю голову и лежу на твердом деревянном полу, ощущая, как напряжение уходит из тела, будто сдувается шарик. Дверь открывается и слегка ударяет меня в бок.
– Мам, ты чего? – спрашивает Эм. Ллойд выглядывает из-за ее плеча, пожевывая ноготь большого пальца.
– Хотела послушать твою историю. – Она, прищурившись, вглядывается в мое лицо, зрачки сузились, она пытается понять, будут ли у нее неприятности. – Мне нравится твоя версия, – добавляю я. – Она намного лучше моей.
Эм переминается с ноги на ногу.
– Уверена?
– Да. Потом расскажешь, чем все кончится.
– У этой истории нет конца, мам. Это же наша жизнь. – Ллойд выступает вперед и присаживается рядом со мной на корточки. – Пойдем, Эм. Расскажешь дальше.
Я смотрю на Ллойда, потом на дочь, и впервые за долгое время та не отводит взгляд. Она как будто говорит: только не надо все портить, пусть продолжает верить. Но я думаю не о Ллойде. Я думаю: когда ты успела повзрослеть? Как?
– Ладно, мам, – Ллойд берет меня за руку. – Только одно условие: ты должна слушать и не перебивать.
– Тс-с-с, – говорит Эм. Я закрываю глаза и готовлюсь слушать ее рассказ.