Прелое потное стадо мальчишек в мятых воротничках и развязанных галстуках заполоняет проход. Они галдят и улюлюкают, как обезьяны, хлопают друг друга по плечам, головам, ягодицам. Я пригнулась, чтобы никто не спросил, можно ли здесь сесть. Но в следующий миг вижу рядом серые брюки с пятнами от травы на коленях.
– Тетя Бринн, что делаешь? – спрашивает хозяин брюк, и, повернувшись, я вижу своего племянника Эрика. Он роется в рюкзаке. От него пахнет как от всех подростков – неуверенностью, которую он попытался залить дезодорантом «Акс».
– Да так, жду своей очереди покинуть этот бренный мир.
– Смешно, – отвечает он. Хоть кто-то считает меня смешной.
– А ты разве не на машине в школу ездишь?
– Я погнул маме крыло, и та запретила брать машину навсегда.
Узнаю свою сестру. В детстве она одолжила мне юбку, я чуть-чуть ее испачкала, и она почти два месяца запрещала мне даже одеваться с ней рядом.
– Надеюсь, все же не навсегда, – усмехаюсь я.
– А ты в музей ездила? – Он продолжает рыться в своем бездонном рюкзаке, где столько учебников, тетрадей и зерновых батончиков, что Эрик, должно быть, заваливается назад, повесив эту громадину себе на спину.
– Не сегодня. – Мы с Люси почти каждую неделю ездили в Музей искусств в Бостоне, и Эрик, когда был младше, частенько увязывался с нами. Они с Люси родились с разницей в два дня. Между ними существовала сверхъестественная, почти телепатическая связь: однажды я видела, как они молча дотронулись друг до друга кончиками пальцев, синхронно подошли к холодильнику и достали из него по морковке.
Тогда в Нэшквиттене еще не было общественного транспорта. Мы ехали на машине сорок пять минут до Брэйнтри, садились на последнюю станцию на красной линии, доезжали до Бостона и пересаживались на зеленую. Дети всегда поражались, что я знала этот маршрут наизусть. Разве тебе не нужна карта? – скептически спрашивали они. И вот однажды мы увидели женщину, которая попыталась броситься под поезд.
Мы ждали поезда на Парк-стрит на линии Е, поднявшись с нижней платформы наверх. Вагоны скрежетали так пронзительно, что Люси с Эриком зажали пальцами уши, а я взяла их за руки и повела сквозь толпу молодых офисных работников с серьезными лицами и рассеянных туристов. Я велела детям сесть на металлическую скамью и тут заметила эту женщину. Она заламывала руки, как человек, который хочет принять важное решение, но никак не может это сделать. Ее глаза бегали, и я подумала, что она под кайфом, и встала слева от детей, чтобы те ее не заметили. Ура! – сказала Люси, когда вдали показались фары; она перестала зажимать уши и захлопала в ладоши.
Что она делает? – Эрик вытянул шею и заглянул мне через плечо.
Кто? – я присела на корточки, чтобы наши лица были вровень, но потом встала. Женщина подошла к ржавому краю рельсов и смотрела вниз, будто увидела мышь, перебегающую пути. Я оглянулась, надеясь, что кто-нибудь ее остановит. Но никто ничего не делал. Фары приближались, поезд уже выехал из тоннеля, и Люси за моей спиной воскликнула: о нет!
Я не помню, чтобы шевелилась, но дети потом сказали, что я бежала быстрее гепарда. Поезд с грохотом приближался, искры летели из-под колес. Женщина сосредоточенно хмурилась, и я поняла, что она набирается мужества и собирается прыгнуть, хотя, если задуматься, не так уж много мужества для этого и надо, ведь дело занимает долю секунды. Она наклонилась вперед, а я схватила ее за мягкую флисовую кофту. Другие пассажиры начали махать машинисту, кричать, чтобы тот остановился. Кто-то кричал про экстренное торможение. Другой рукой я схватила женщину за капюшон и оттащила ее за желтую линию; там мы обе упали на грязную платформу. Мне бы хотелось сказать, что потом я спросила, в порядке ли она, помогла ей подняться и оставила свой номер телефона на случай, если ей нужно будет поговорить.
Но я этого не сделала.
Я вскочила и оттащила Люси и Эрика от окружившей нас полукругом толпы. Дети прибились к дружелюбного вида женщине с таксой на поводке, и я так крепко прижала их к груди, что они, наверно, почувствовали биение моего сердца. Все в порядке, твердила я, и это был не вопрос. С вами все в порядке, в порядке. Когда я наконец посмотрела по сторонам, толпа разошлась, поезд ушел, а женщина исчезла. Наверно, догадалась, что я бросилась спасать ее не повинуясь высокому моральному долгу, а потому что не хотела, чтобы моя дочь и племянник увидели, как она умрет.
– Тетя, ты в порядке? – спрашивает Эрик. – У тебя щеки покраснели.
– Помнишь ту женщину? – отвечаю я. – На станции, когда ты был маленький? И мы втроем ездили в Бостон? – Он достает из рюкзака недоеденную шоколадку; шоколад растаял и запачкал фольгу.
– Какую женщину? – Он откусывает шоколадку. – Нашу знакомую?
– Да нет, просто… – Думаю, как лучше ее описать, но вдруг понимаю, что не помню, как она выглядела. – Просто женщину.