Галина рассказала, что и в детстве кожа не была у нее чистой, но в последние годы стала особенно плохой. Кто-то распустил слух, что именно в наказание за то, что ушла из дому, «бросила» одинокую потерявшую мужа мать, и «веру», она наказана богом. Именно он напустил на нее «порчу», которая «прилипчива», и каждый, кто коснется ее, заболеет сам. Вот почему, словно к прокаженной, боялись подходить к девушке некоторые взрослые, обходили стороной подростки, дразнили «паршивой» и показывали на нее пальцами дети. Конечно, большинство жителей поселка не верили этим слухам и осуждали сектантов. Но так как болезнь Гали прогрессировала, ее безобразный вид давал повод для разных кривотолков, в том числе и такого, что болезнь заразна. Поэтому никто не хотел жить вместе с ней в общежитии; когда садились обедать, вытирали тщательно стол, за которым она только что сидела, избегали брать что-нибудь из ее рук. Некоторые продавцы в промтоварных магазинах не показывали ей товары, чтобы она не «испоганила» их, а кассиры брали деньги с плохо скрываемой брезгливостью.
Вначале девушка протестовала против подобного отношения к ней и пробовала лечиться. Она неоднократно ездила в город к врачам, обращалась в здравпункт, но заметных результатов лечение не приносило. Не последнее место среди причин, почему Галина стала все реже и реже обращаться к медицинским работникам, были и советы типа: «Зря ты срамоту свою докторам показываешь, не излечиться тебе. Только всевышний избавит от хворобы». Может показаться странным, но принимаемое лечение действительно пользы не приносило: болезнь прогрессировала, охватывая все новые и новые участки кожи.
Чем дальше, тем тяжелее складывалась жизнь девушки. Часть своей небольшой зарплаты она отдавала матери. Словно отшельник, одна жила в маленькой комнате общежития, выделенной по ее просьбе. В школе рабочей молодежи, которую вначале посещала, сидела за партой одна. Затем бросила занятия, чтобы избежать ненужных расспросов, а то и насмешек учеников. В заводской клуб не ходила, а в кино старалась опаздывать, чтобы зайти в зрительный зал, когда уже погашен свет. Так день за днем она постепенно уходила в себя, стала избегать людей.
Слушая этот рассказ, я думал о том, как помочь девушке, как вселить ей веру в выздоровление.
Факты, которые поведала она, своеобразны.
С одной стороны, девушка, страдающая заболеванием, которое пока не могли распознать медики. С другой, группа людей, которой было, очевидно, выгодно выдать данный случай за «кару господню» и внушить больной, что она не излечится.
Обычный случай из врачебной практики приобретал особое значение, когда нужно было принять вызов и с помощью медицинских знаний опровергнуть распространяемый кем-то слух о сверхъестественной причине этого заболевания. Нужно было во что бы то ни стало избавить Галину Николаеву от страдания. Но как это сделать? Проявления ни одного из известных мне в то время кожных заболеваний не укладывались в данную картину болезни, не обуславливали таких изменений со стороны организма, какие имели место у этой девушки. Надо чем-то помочь Николаевой сейчас, немедленно, чтобы она поверила в тебя. Может быть, она вообще обращается к врачу последний раз, и если отпустить ее ни с чем, кто знает, не поддастся ли она уговорам сектантов и на начнет ли с отчаяния искать исцеление в молитвах? Обдумывая все это, решил все же назначить Галине только симптоматическое лечение, направленное преимущественно на то, чтобы страдание меньше беспокоило ее, чтобы снизились явления воспалительного характера. Начинать же другое лечение, не зная причины заболевания, было нельзя: еще один неудачный курс лечения мог окончательно уверить больную в том, что болезнь ее неизлечима, что она «от бога». Эта мысль и без того глубоко запала в сознание Галины. Что же сделать сейчас? Вспоминаю афоризм врачей древности: «Если больному не стало легче сразу же после обращения к врачу, то это был плохой врач». А стало ли легче моей больной после того, как она поделилась со мной своим горем? Вряд ли!
В тот вечер наша беседа была неожиданно прервана: в одном из цехов завода со строительных лесов упал рабочий. Отдавая на ходу распоряжение медсестре о том, чтобы она захватила все необходимое, я кивком головы попрощался с Николаевой и выбежал на улицу, где меня ожидала автомашина.
Возвращался домой уже поздней ночью: травма была тяжелой и пришлось потратить немало сил, чтобы вернуть сознание пострадавшему и подготовить его для транспортировки в травматологическое отделение. Это был пожилой кадровый рабочий, пользовавшийся большим авторитетом. Фамилия монтажника Михайлова была на заводе известна всем. Помимо дежурной медсестры, мне помогал его сын Александр, только недавно вернувшийся на завод после службы в Советской Армии. Однако даже тяжелая травма, стоившая рабочему чуть ли не жизни, не могла заслонить собой и отодвинуть на задний план болезнь Николаевой.
