Стоны, просьбы раненых о помощи словно кнутом подстегивали и без того расторопных, вконец уставших санитаров.
Бой то затихал, то разгорался с новой силой. Плацдарм на берегу вздрагивал от разрывов бомб, снарядов и мин. Над полем боя и рекой плыл, разгоняемый взрывами, едкий дым со сладковатым привкусом. Гитлеровцы обрушили на эту землю все, что могли. Горбатилась земля, языки пламени подбирали последние островки травы, трещал прибрежный кустарник. Кругом, насколько могла видеть Нина Павловна, все горело или дымилось. Это был первый настоящий бой в ее жизни. Лицо почернело от копоти, пересохло во рту, звенело в ушах. Она переползает от одного раненого к другому:
— Потерпи еще немножко, сыночек, сейчас полегчает, глотни-ка из фляжки… — На плащ-палатке, что подобрала здесь на поле боя, она тащит к берегу красноармейца с перебитыми ногами.
— Брось меня, сестрица! Не хочу жить таким…
— Как можно! Чужой, что ли… А ноги-то заживут… заживут.
Она бережно кладет его в полузатонувшую лодку, привязанную к кусту ивняка солдатским ремнем. Каской черпает воду, освежает себя и раненого. Отвязав лодку, резко, из последних сил, отталкивает ее от берега.
— Спасибо, сестренка! Спасибо… — бормочет раненый сухими губами.
…В свое подразделение Петрова вернулась, когда солнце начало опускаться за верхушки деревьев. Пошла доложить Мамойко о выполнении приказа, но он сам попался ей навстречу:
— Хотел наказать, да слава опередила тебя. Спасибо, отдыхай.
Нина Павловна ничего не ответила, а, наклонив голову, пошла на свое рабочее место. На опушке леса остановилась. Кружилась голова.
К ней подошла с опущенными как плети руками Константинова.
— Что стоишь, задумалась? Сегодня так много раненых, а ты как в воду канула.
— На самом деле чуть не канула. Понимаешь, Таня, так получилось. Раненых много… не бросишь… полковые-то медики на ногах не держатся, да и осталось их совсем мало, вот и пришлось задержаться.
— Хорошо, что жива. Знаю все. Чем помочь?
— Давай стирать? — Петрова кивком головы показала на кучу грязного белья, окровавленных бинтов.
— На ночь-то глядя!
— Что ж из этого? Вода рядом, погода хорошая. Бери ведра, беги по воду, а я костер разведу. Двоим-то долго ли? Что успеем, и то ладно.
Недалеко в лесу были слышны голоса бойцов, храп лошадей, звон котелков…
Поздно вечером, когда руки ныли от тяжелой работы, Петрова раздула угли в утюге, нашла на кухне широкую гладкую доску, очевидно, обломок от половицы, положила ее на две табуретки и при тусклом свете стала гладить еще влажное белье.
— Пора бы и спать, — заметила Татьяна.
— Успеем, Танюша. Много ли нам надо…
Обнаглевший противник свирепел с каждым днем. 19 сентября 1941 года он обстреливал город непрерывно в течение 15 часов.
Все, кто мог держать лом или лопату, кирку или носилки, укрепляли оборонительные рубежи Ленинграда, Они приспосабливали для обороны каждый дом, каждый перекресток, улицу, квартал. Траншеи змейками извивались вдоль улиц и площадей, не щадя цветов, деревьев и узорчатых оград. На особо опасных направлениях возводились баррикады, надолбы, окраины были опоясаны противотанковыми рвами.
Вся страна переживала за судьбу ленинградцев. Командование фронта принимало экстренные меры для того, чтобы отстоять колыбель революции. С 23 сентября 4-я дивизия народного ополчения была переименована в 86-ю стрелковую дивизию, а медсанрота стала отдельным медсанбатом. Получили новые номера и полки.
…Нина Павловна и Татьяна Лаврентьевна шли сбоку санитарной повозки, переговариваясь между собой и с ранеными.
— Кто-то теперь будет у нас командиром? — поинтересовалась Татьяна.
— Он же и будет — Сергей Федорович Мамойко. Лучшего нам и не надо!
— Это точно, что он остается?
— Достоверно, Танюша! Хороший он человек… Знаешь, а у меня родилась идея: не создать ли нам стрелковый кружок? Девчат теперь будет много.
— Почему только девчат? В медсанбат кого только не присылают, и все самых различных специальностей, возрастов и. конечно, характеров. Говорят, будет больше студентов, служащих, учителей, рабочих и даже артистов…
— И думаешь они стрелять умеют? Черта с два, — перебила Татьяну Петрова и продолжила: — Ведь на фронте бывает, что и на медсанбаты десант противника как снег на голову сваливается.
Нина Павловна тут же продемонстрировала, как бы она быстро зарядила винтовку и заняла оборону в пожухлой траве за кочкой.
— Неплохо у тебя получается, Нина, только вряд ли на это пойдут. Пожалуй, скорее санитарный какой-нибудь сотворят.
— Резонно, товарищ Константинова, довод веский, и все же надо попытаться, а вдруг и улыбнется счастье. Есть и еще один выход — это адъютант начальника штаба батальона Сенечка Шпиленя. Он к тому ж комсорг батальона. Парень подходящий.
И тут случилось все как в сказке. Из-за угла дома вышел добрый молодец — сам Сеня. Он был всеобщим любимцем, а медсанбатовские девчата не давали ему прохода. Увидя женщин, он на мгновение растерялся.
— Вот что, — начал было Шпиленя, но больше не нашел нужных слов. На его щеках появился румянец.
Нина Павловна первой пришла ему на выручку.
