Он пытался почувствовать, каково было быть заколотым и изрезанным, упасть, истечь кровью и умереть. Когда он был молод и ещё стажировался в Темплморе[15], он воображал, будто бы ему, когда он получит полицейский значок, откроются некие особые знания. Он поймет то, чего не знают другие люди, – и о жизни, и, что гораздо важнее, о смерти и умирании. Глупое ожидание, конечно: жить – значит жить, умирать – значит умирать. Все люди на свете живут и умирают. Что такого может обнаружить насчёт этого детектив, что недоступно другим?
Да, он заблуждался, полагая, что в Темплморе его примут в некое тайное братство, ознакомят, как алхимика былых времён, с массой эзотерических премудростей. Инспектор думал, что будет не таким, как другие, проходящие жизненный путь вслепую, глухие ко всему, кроме самых простых переживаний, бытовых побуждений. Он окажется среди избранных, стоящих где-то над миром и заурядными мирскими делами. Фантазия, конечно. И тем не менее.
У него не было никого, ни жены, ни детей, ни возлюбленной, ни даже друзей. Не было толком и семьи: несколько двоюродных братьев, с которыми он виделся время от времени, да дядя в Южной Африке, на каждое Рождество тот присылал открытки, но потом перестал – вероятно, умер. Конечно, был ещё отец. Его Страффорд, однако, воспринимал не как отдельную сущность, а как некоторую часть самого себя, как дерево, чьим побегом он был и которое он вскоре затмит, а со временем и вовсе перерастёт.
Ничто из этого его не беспокоило, по крайней мере серьёзно. Он толком не знал самого себя, да и не хотел знать. Жизнь его была состоянием особенного спокойствия, безмятежного равновесия. Самым сильным его движителем казалось любопытство, простое желание знать, проникнуть в то, что недоступно другим. Для него всё на свете имело вид шифра. Жизнь являла собой каждодневную загадку, ключи к разгадке которой были разбросаны повсюду, сокрыты в тайниках или, что гораздо более увлекательно, спрятаны у всех на виду, но так, что распознать их мог только он один.
Самый скучный предмет мог вспыхнуть в его глазах внезапной значимостью, мог вогнать в трепет неожиданным осознанием лежащей за ним подоплёки. Вокруг абсолютно точно имелись улики, а его задачей было их обнаружить.
Именно вследствие этого хода мыслей у него в голове отчего-то всплыл образ бледной, анемичной жены Джеффри Осборна. Страффорд снова увидел её, здесь, в холодном синем вечернем воздухе, такой же, какой она появилась этим утром в дверях кухни. Стоя там, она, казалось, не столько присутствовала в материальном мире, сколько трепетала где-то на грани бытия. Теперь же, пока он шёл, неуклюже спотыкаясь в чужих дырявых резиновых сапогах, инспектор обнаружил, что произносит её имя вслух, выдыхая его клубами, словно волны эктоплазмы: «Сильвия». Он словно вызывал её, как заклинают духов.
Что это за ощущение охватило его, совершенно новое и в то же время неизъяснимо знакомое? Неужели он влюбился в женщину, которую видел всего лишь мгновение? Влюблённость? Да уж, это чувство собьёт его с пьедестала…
Настоящая же миссис Осборн, когда он снова встретил её, не имела ничего общего с демонической фигурой, возникшей в его лихорадочном воображении в сумраке подъездной дорожки.
Он потянул за верёвочку, которая приводила в действие дверной звонок. Миссис Даффи, открыв дверь, одарила его странным взглядом, который показался ему одновременно заговорщицким и предостерегающим. Миссис Осборн, сказала она, спрашивала о нём. Страффорд нахмурился. Ему не нравились совпадения – она спрашивала о нём в то самое время, когда он думал о ней, – и он почувствовал прилив беспокойства.
Саму даму он нашёл в маленькой гостиной рядом с главным залом. Похоже, это было её личное владение и целиком плод её работы. В обстановке преобладали ситец и выцветший шёлк, а по всей комнате громоздилась щедрая россыпь подушек и множество медных горшков и хрустальных ваз. Кругом стояли миниатюрные фарфоровые статуэтки в галантных позах, наряженные в накидки, кринолины, панталоны и треуголки. Всё это в совокупности производило жутковатый, но слегка комичный эффект.
Миссис Осборн сидела на небольшом высоком диване, обитом жёлтым атласом. На ней было платье из тёмно-синего шифона с глубоким вырезом, узкой талией и широкой юбкой, которая очень аккуратно и симметрично расходилась по обе стороны, так что её складки напоминали створку раковины, на которой скользит по водной глади Венера с картины Боттичелли. На бледную шею она повязала нитку жемчуга, а к переду платья приколола изумрудную брошь в форме скарабея. Перед ней стоял небольшой столик, накрытый к послеобеденному чаю. Там были кувшины, серебряные графинчики, чашки из костяного фарфора, ножички, вилочки, ложечки. На изящных тарелочках были разложены кусочки разнообразных пирожных.
