Он был ужасно заносчив, почти как эти великосветские болваны на охотничьих балах, которые никогда не приглашали её на танец, потому что боялись её, или так называемые лошадники из числа дружков отца, которые стояли вокруг с бокалами хереса в руках и только улыбались ей, тараща стеклянные глаза в своей всегдашней идиотской манере. Половина из них даже не могла вспомнить её имени. Впрочем, он был всё же получше, чем родня её мачехи, эти Харбисоны, которые считали себя первейшими аристократами во всём графстве и из снобизма позволили своей блаженной дочери выйти замуж за её несчастного отца и превратить его жизнь в сущий кошмар.
И всё же этот сыщик был хорош собой, хоть и худощав – как вообще можно быть таким тощим? – а ещё, как она подметила, у него красивые руки, а ногти – чистые и аккуратно подстриженные. У неё имелась фобия по поводу ногтей, а точнее, того, что они продолжают расти, как и волосы, всё растут и растут, даже после того как умрёшь – так кто-то ей однажды сказал. Представьте себе, что вы растянулись на шесть футов под землей в кромешной темноте, ваш череп зарос космами, похожими на стальную мочалку, а окостеневшие пальцы сцепились на голых рёбрах дюймами чего-то хрупкого и блестящего, как перламутр, что торчит из их кончиков…
Она покинула своё древесное укрытие и спустилась по склону. Двигалась осторожно, не спеша. Нельзя было позволить себе поскользнуться и упасть навзничь в полузамерзшую грязь, потому что юбка, надетая на ней, была не её собственной. Убедившись, что доктор Хафнер – Фриц – ушёл, она прокралась в спальню, где на кровати лежала отключившаяся Белая Мышь, вынула из гардероба одну из её твидовых юбок и толстый джемпер, утащила их к себе в комнату и надела на себя.
Ей нравилось носить мачехины вещи – по какой-то неведомой причине её это пробирало до дрожи и вызывало своего рода мрачное наслаждение.
Теперь она остановилась среди деревьев на краю поляны, сняла кальсоны – из-за сапог для верховой езды это было нелегко – и переложила их в карман мачехиной юбки. Воздух, прохладный, как шёлк, приятно обдал бедра. От этого вовсе не стало холодно – даже наоборот. Она улыбнулась. О, она была смелой девушкой, знала это и гордилась этим.
Вот и вагон, от которого тянулась цепочка следов Страффорда, и большое круглое пятно крови на утоптанном снегу.
У двери она помедлила. Несмотря ни на что, по прошествии долгого времени она не смогла выработать какую-либо форму этикета, применимую к этим походам – чем бы они ни были; даже не придумала, какое слово использовать, чтобы описать то, что она делала, когда таким вот образом уходила в лес. Визиты? Это звучало до смешного официально, а когда она попробовала его на вкус, то слово произвело на неё впечатление чего-то вычурного и неестественного – «вз-з-зиты», ровно так, как сказала бы Белая Мышь, когда корчила из себя королеву Елизавету и начинала говорить тем самым тонким сдавленным голоском, звук которого так походил на мышиный писк. Ну а как насчёт «свиданий»? Нет, это звучало не лучше «визитов», пожалуй, даже глупее.
Да и какое это имело значение? По её мнению, на самом деле её здесь не было. Это казалось странно – как можно быть где-то и в то же время не быть?
Она жила в своём выдуманном мире, вот в чём дело. Одним ярко-зелёным летним утром, сверкающим росой – она очень отчётливо его помнила – она потревожила на огороде паутину, натянутую между двумя кочанами капусты, и все паучата вмиг разбежались по нитям во все стороны; их, наверное, были сотни, даже тысячи. Так же и с ней: она – паук, сидящий в центре паутины, а все маленькие чёрненькие существа, удирающие прочь, её собственные образы, убегающие в мир.
Для проформы она постучала в дверь – ведь этот грязный зверь мог заниматься там чем угодно – и вошла в узкий дверной проём. Когда в детстве мать читала ей перед сном «Ветер в ивах», она всегда была на стороне хорьков и горностаев.
Фонси сидел на корточках перед печкой и подкармливал её обрубками ветвей.
– Дрова-то у тебя сырые, – сказала Лэтти. – Как ты печку сырыми дровами топить собрался? Ох и осёл же ты! – Он даже не обернулся, чтобы посмотреть на неё. Воротник его кожаной куртки был поднят, а на ногах были обуты теннисные туфли без шнурков – только что снятые им ботинки стояли возле печки, разинув огромные рты и высунув языки. Его запах она чувствовала с того места, где стояла. – А ещё от тебя воняет, как от скунса. – Он буркнул что-то в ответ. – Что? – резко спросила она. – Что ты там вякнул?
– Говорю, откуда ты знаешь, как от скунса пахнет?
– Ну, я-то, по крайней мере, знаю, что такое скунс, – на самом деле она этого не знала, – а вот ты – нет.
Он встал. Её всегда удивляли его габариты. В невероятно узком пространстве вагончика Фонси выглядел даже крупнее, чем был на самом деле. Вставая вот так на ноги, неуклюже, вертя огромной головой на короткой толстой шее, он казался каким-то огромным диким чудовищем, вылезающим из берлоги в земле.
