– Три или четыре часа, – ответил Страффорд.
– Всего-то? Ради бога, да он, наверно, сидит себе где-нибудь преспокойно за пинтой пива да закусывает сэндвичем с ветчиной. Три-четыре часа, серьёзно!
– Это непохоже на него, шеф, – уйти вот так и ни слова мне об этом не сообщить.
Хэкетт постепенно приходил в ярость. Последние дни он почти всегда бывал на взводе. Очевидно, его не устраивало повышение. Ему нравилось заниматься сыскной работой. Теперь же он проводил бо́льшую часть времени за столом, разгребая папки с документами.
– Я подожду ещё немного, – продолжал Страффорд, – а потом позвоню местному коллеге, Рэдфорду, и посмотрю, сможет ли он помочь.
– Рэдфорду? Это ещё кто такой?
– Сержант из местного участка, из городка. Ещё не доводилось его увидеть. Якобы слёг из-за гриппа. Думаю, он пьяница.
– Ну, разве не чудесно? – сказал Хэкетт. – У вас человек пропал, а местный бобби ловит зелёных чертей! Удачи.
И он повесил трубку.
Миссис Даффи сказала, что даст знать, когда омлет будет готов.
Ожидая обеда, Страффорд забрёл в гостиную и остановился у того же окна, у которого вчера – неужели это было только вчера? – стоял с Лэтти и смотрел, как лужайку и поля за ней заметает снегом. Сегодня холм вдалеке едва просматривался – призрачная, зыбкая фигура, словно гора Фудзи на заднем плане японской гравюры.
На ветку за окном приземлилась малиновка и уселась там, распушив пёрышки. Страффорд ни на секунду не усомнился в том, что это та же самая птичка, которую он видел – когда? Когда же он видел её раньше? Вчера? Сегодня? Время снова играло с ним в кошки-мышки. Могла ли это быть та же самая птичка, следующая за ним по пятам?
К нему вернулась мысль о матери: он представил себе, как мать лежит на своём импровизированном смертном одре и наблюдает за птицами на лужайке, а свет постепенно гаснет – и дневной свет, и свет жизни в её глазах. Почему она так занимала его воображение? В последние годы он почти не думал о ней, но теперь её дух возникал рядом всякий раз, когда он видел птицу на снегу. Кто там говорил, что в этом доме водятся привидения? Для него это определённо было так.
Он переиграл в голове беседу с архиепископом. Ему было дано предупреждение, в этом не приходилось сомневаться – в тщательно выверенной вежливости прелата, в его тонких намёках нельзя было не уловить нотки угрозы. Им, этим елейным церковникам, нравилось демонстрировать свою власть. Он подумал о преподобном Моффате, который служил викарием в Розли в детские годы Страффорда. Бедный Моффат, эти его серебристые волосы и розовая лысина, бледные руки, непривычные к физическому труду, и многословно-извиняющаяся манера общения! Джон-Чарльз Мак-Куэйд съедал таких, как преподобный Моффат, в качестве закуски перед повечерием.
Пересекаться с комиссаром Страффорду не доводилось ни разу. Неужели Фелан и правда отзывался о нём так высоко, как утверждал архиепископ? Он подозревал, что Фелан никогда о нём и не слышал. В любом случае, что бы тот о нём ни думал, достаточно было бы лишь одного негромкого слова его светлости Джона-Чарльза, чтобы инспектора сослали в какой-нибудь открытый всем ветрам городишко на западе Ирландии, где он будет целыми днями вылавливать перегонные кубы для нелегального производства виски, а по вечерам – тормозить школьников на велосипедах за выключенные фары.
Этот звук он слышал с тех пор, как вошёл в комнату, но только сейчас обратил на него внимание и понял, что это такое. За пределами комнаты, но где-то поблизости кто-то тихо и размеренно плакал – женщина, подумал он. Звук доносился из-за двери в углу комнаты. При его стуке он резко прекратился и воцарилась тишина. Страффорд снова постучал в дверь, но ответа по-прежнему не последовало. Он повернул дверную ручку.
Сильвия Осборн полулежала на жёлтом диване в своей гостиной, похожей на коробку шоколадных конфет, подтянув ноги и накрывшись одеялом. Из-за покрасневших глаз её лицо казалось ещё бледнее, чем было на самом деле. Щёки залиты слезами, а рот безобразно распух. В руках она сжимала промокший носовой платок, который теперь быстрым движением спрятала за спину. На ней была белая блузка и бледно-голубой кардиган.
– Ах, это вы, – сказала она и, кажется, несмотря на горе, почувствовала облегчение. – Я-то думала, это Джеффри.
Страффорд вошёл в комнатку. Сегодня она казалась менее кричащей и безвкусной, чем вчера. Плачущая женщина всегда придаёт обстановке серьёзный вид, предположил он.
– Миссис Осборн, в чём дело? – сказал он, приближаясь к ней. – Что случилось?
Сначала миссис Осборн ничего не сказала, но потом её лицо покрылось сетью морщин, и она снова заплакала.
– Это всё моя вина! – стонала она сдавленным голосом. – Я, я во всём виновата!
Он сел в дальнем конце дивана.
– Не понимаю, – сказал он. – Что значит «это всё ваша вина»? Вы имеете в виду смерть отца Лоулесса?
Она уткнулась лицом в сгиб локтя, заглушив рыдания рукавом кардигана. Сказала что-то, но он не разобрал. Он коснулся её запястья, но она вырвалась.
