– Думаю, да. Он лежал на спине. Столько крови… Никогда раньше не видела столько крови. Я, конечно, поняла, что это он – чёрный костюм, воротничок… – Она вздохнула и села немного прямее. Заговорив, внезапно стала деловитой, почти оживлённой. – Знаете, я ведь никогда не питала к нему какой-то особой симпатии. Даже не хотела, чтобы он появлялся у нас дома. Впрочем, Джеффри… – Она издала робкий смешок. – Бедный Джеффри, он считает себя намного лучше Фредди, но на самом деле они стоят друг друга, за исключением того, что Джеффри не играет в азартные игры и не спускает постоянно все свои деньги, как Фредди. – Она снова прервалась. – В любом случае, теперь священник мёртв, и я не могу сказать, что мне его очень жаль. Это ужасно? Полагаю, да. Вы же не обойдётесь с ними слишком строго?
– «С ними»? С кем это «с ними»?
Она вяло махнула рукой перед собой, словно отгоняя какое-то надоедливое насекомое:
– Ой, да со всеми. С Домиником. С бедняжкой Лэтти. И с этим, третьим. Право же, они всего лишь дети.
– С третьим? – резко сказал он. Что ещё за «третий»?
– Что? – Она посмотрела на него мутным взглядом и заморгала, как черепаха.
Он подался вперёд, пока их колени почти не соприкоснулись.
– Доминик, Лэтти и кто ещё? – нетерпеливо спросил он. – Кто, миссис Осборн?
– Что? – повторила миссис Осборн. Она по-прежнему смотрела на него, всё так же медленно моргая. – Не знаю, что вы имеете в виду. Не понимаю.
В дверях появился полковник Осборн.
– Поторопитесь! – скомандовал он Страффорду. – Эти двое уже ждут вас в вездеходе. Снегопад прекратился, но похоже, что снег вот-вот заледенеет. – Он посмотрел на жену. – С тобой всё в порядке, моя дорогая? По-моему, пора спать. – Он потёр руки. – Сочельник! – объявил он и добавил, лукаво подмигнув: – Интересно, что же такого приготовил нам Санта-Клаус?
Сочельник. А ведь действительно. Страффорд об этом совсем позабыл.
Я был их пастырем, а они были моей отарой. Именно так воспринимал это я, а они, думаю, воспринимали это примерно так же – на свой лад. Я выполнял свой долг перед ними, и даже больше. Я всего лишь человек со всеми человеческими слабостями. Тем не менее, я считаю, что сделал всё возможное, в чём бы меня ни оговаривали.
Это была неуправляемая орда, но, стойко снеся все умничания и всю напускную удаль, ты понимал, что они, в сущности, всего лишь мальчишки. Просто дети – по большей части. Конечно, имелись среди них настоящие хулиганы, закоренелые плохиши, и с ними ничего не оставалось делать, кроме как ждать, пока им не настанет пора выйти на свободу, во внешний мир – и всё, что я могу сказать по этому поводу, это пожелать, чтобы Господь не оставил этот мир без Своей защиты.
Было их человек тридцать, иногда больше, иногда меньше. Самому младшему исполнилось семь лет, самому старшему – семнадцать, а может, и восемнадцать. Излишне говорить, что труднее всего было справиться именно со старшими. Их шкуры настолько затвердевали, что на них больше не действовали побои, если только ты не отправлял их к брату Харкинсу, что я делал только тогда, когда все остальные средства оказывались тщетными. Этот Харкинс был бессердечным отморозком, настоящим садистом, смею сказать. Он сам в своё время воспитывался в приюте, так что можно было бы предположить, что у него обнаружится немного сочувствия, но вместо этого у него осталась только обида, и, конечно, он вымещал её на ребятах – как-то раз, к примеру, отходил хоккейной клюшкой Коннорса-цыганёнка, мальчугана не старше девяти-десяти лет.
Цыганята, надо сказать, были выносливее всех прочих – эти могли пережить что угодно. Но когда на юного Коннорса напустили Харкинса, тот чуть было не отдал Господу душу. Отец Коннорса и двое его дядьёв пришли в училище жаловаться, но брат Малдун, староста, отправил их восвояси. Малдун не терпел подобных глупостей ни от родителей, ни от родственников, ни от кого-либо ещё. Там мы были сами себе законом. О да, мы были законом сами себе – и применяли его со всею строгостью.
Если бы этот мальчишка – Коннорс – умер, то его случай стал бы не первым из подобных. Были уже двое или трое таких, которые «пропали» – таков был устоявшийся эвфемизм. Пропавшие мальчики исправительно-трудового училища города Каррикли. О подробностях я никогда не расспрашивал. Обсуждать подобные вещи было не принято.
Изначально это место было солдатской казармой, и выглядело оно соответствующе: большой, мрачный гранитный сарай, приютившийся на скале, нависшей над морем. Не спрашивайте меня, зачем кому-то понадобились казармы посреди этакой глухомани – даже не посреди, а скорее на самом краю глухомани. С одной стороны был залив, а с другой – болото, простирающееся до самого Нефина, второй по высоте горы Коннахта. Ребята окрестили её горой Эффин[32]. Они давали прозвища всему, что их окружало. Меня, к примеру, прозвали Синицей[33]. Мне было всё равно, пусть зовут меня, как им хочется.
