Иногда, хотите верьте, хотите нет, я скучаю по этому месту. Случались вечера, особенно летом, которые были настолько прекрасны, что у меня комок подкатывал к горлу, стоило только оглядеться вокруг: море, как зеркало из полированного золота, дымчато-голубая гора, возвышающаяся вдалеке, и весь пейзаж – плоский и неподвижный, словно декорация к спектаклю. Впрочем, я бы не хотел туда возвращаться. О нет. Сам я прозвал это место Сибирью, хотя никогда и не сообщал этого прозвища мальчикам. Все мы были каторжниками: и мальчики, и братья, и я, все мы равным образом были обитателями тюрьмы под названием Каррикли.
Нас предостерегали от того, чтобы заводить себе любимчиков среди ребят. Дважды в год к нам приезжал священник-редемпторист по фамилии Брейди, я его хорошо запомнил, и проводил с нами душеспасительные беседы – в смысле, с братьями и со мной, а не с мальчиками – так вот, это было для него самой животрепещущей темой. «Завести себе любимчика, дорогие мои братья во Христе, – значит создать повод для греха», – говорил он, перегнувшись через край кафедры в маленькой подвальной часовне, глядя на нас сверху вниз и сверкая очками в роговой оправе. Когда он распалялся не на шутку, вещая о грехах плоти, об адском пламени и всём таком прочем, в уголках его рта вздувались небольшие сгустки пены, похожие на «кукушкины слёзки». Он мне никогда не нравился, в особенности эта его жутковатая улыбочка, и я ему тоже не нравился, это было ясно как Божий день. Можете поверить мне на слово, этот парень явно не понаслышке знал о том, что такое плотские грехи.
И всё-таки стоило бы мне прислушаться к его словам, знаю, стоило. Я служил там капелланом, единственным священником в этом месте – братья внутренне злились на меня из-за этого – и на мне лежала особая обязанность подавать воспитанникам хороший пример. Я и старался. Правда старался. Я не богослов, это определённо не моя область, но вот чего я никогда не мог постичь, так это того, с чего бы это Господь, создав нас, должен ожидать, что мы будем вести себя иначе, нежели чем в соответствии с тем, какими Он нас сотворил. Признаю, это вовсе не столь великая загадка, как, скажем, проблема свободы воли или природа пресуществления. И всё-таки это вопрос, над которым я бился всю свою жизнь, вернее, весь срок своей службы.
Ему досталось прозвище Рыжик. Не назовёшь оригинальным, принимая во внимание копну ржавых кудрей, которые было не под силу укротить ни одному гребешку. В Каррикли он попал, когда ему было девять. До того он проживал где-то в Уэксфорде, по-моему, в каком-то настоящем детском приюте, но там, как говорили, не смогли с ним справиться – и сплавили его нам. Он был вовсе не худшим из всех, о нет, ни в коем случае. Полудиким – да, как и все ребята, не умел ни читать, ни писать, ни даже умываться. Я взял его на себя в качестве своего специального проекта с целью привить ему навыки цивилизованности. Я научил его читать. Я гордился этим. Да, Рыжик стал для меня особенным парнишкой. Мне никогда не приходило в голову, что именно это Брейди-редемпторист и имел в виду под «заведением любимчиков». Я до сих пор не верю, что причинял какой-то вред. О, кое-что из моих методов было греховным, я этого не отрицаю. Но, как говорил один старый священник, с которым я познакомился много лет назад в семинарии, для того и существует Господь, чтобы прощать нам наши прегрешения.
Да и вообще, возможен ли грех там, где есть любовь? Разве не сам Христос заповедал нам любить друг друга?
Рыжик был славным мальчуганом, в чём я убедился, когда нам удалось соскрести с него грязь и постричь ему космы. Крупным – даже тогда – и не то чтобы ладно скроенным, но, должно быть, было в нём что-то такое, что заставило меня выделить его из толпы. Возможно, дело в том, что он, как и я, был одиночкой. Полагаю, он предпочитал людям лошадей. Был у нас в хозяйстве пони коннемарской породы, на котором он катался без седла. Пони был таким малорослым, да к тому же с выпирающим хребтом, что Рыжику приходилось поджимать ноги, чтобы не волочились по земле. Однако он был предан этому коньку, и это чувство было взаимным. До чего приятно было наблюдать, как они скачут вдвоём по болотным тропкам: крупный рыжеволосый мальчик и маленький пони с жёлтой гривой, развевающейся на ветру! Надо признать, имелась у Рыжика в характере некая звериная сторона, хотя он и старался держать её под контролем, когда я был рядом. Находиться с ним рядом было всё равно что войти в клетку с диким животным, которого усыпили транквилизатором, и действие транквилизатора уже заканчивается. Так что впредь имейте в виду, что я его всегда немного побаивался. Но иногда страх придаёт всему некую особую пикантность, не так ли? – некоторые из вас поймут, о чём я.
