Нам приходилось подвергать ребят телесным наказаниям, причём мы должны были делать это сами, иначе не было другого выхода, кроме как отправить их к Харкинсу, а подпускать к моему Рыжику Харкинса я уж точно не собирался. Не сомневаюсь, что некоторые из братьев получали удовольствие от избиения бедняг розгой или кожаным ремнём, а иногда и просто голыми руками. Так было принято – суровое правосудие для всех и каждого. К тому же, как я уже сказал, все мы в этом месте были заключёнными.
Помню, был один молодой брат – звали его, кажется, Моррисон, – который целый год после прибытия в Каррикли вовсе отказывался поднимать на мальчиков руку. Полагаю, вы бы сказали, что он был пацифистом и очень жёстко выступал против телесных наказаний – Господи Иисусе, чуть было не написал «против смертной казни»! В том году мы приняли на обучение пару близнецов-цыганят, Моганов, один другого задиристее. Один из них, Майки, в какой-то из драк потерял глаз, и это был единственный способ отличить его от другого, Джеймси. Майки был худшим из двоих – ох, просто невыносимый тип, совершенно неуправляемый. Настал день, когда он так сильно подействовал брату Моррисону на нервы, что тот совсем утратил самообладание, выволок его из столярного кабинета в коридор и избил до потери сознания, при этом чуть не вышибив ему единственный оставшийся глаз. Дверь в столярный кабинет была добрых два дюйма толщиной, сделанная из массива дуба – умели они строить, эти викторианцы! – но, говорят, удары кулаков Моррисона по лицу Майки и оханье бедного Майки слышались из-за неё так же отчётливо, как если бы они оба были в комнате.
В тот вечер, в помещение, которое прозвали Палатой общин и где братья обычно собирались вместе, чтобы заслуженно пропустить по рюмке после чаепития, прокрался бедняга Моррисон с крайне пристыженным видом – и остальные приветствовали его ничем иным как торжественными рукоплесканиями. «Добро пожаловать, образумился, раз уж ты наконец оклемался», – сказал ему один из них – Харкинс, кажется, – и все собрались вокруг него, поднимая бокалы и похлопывая его по спине. Думаю, в некотором смысле их можно было понять. Нам нужно было держаться вместе и держать под контролем таких, как эти близнецы Моганы, а иначе воцарилась бы анархия.
Рад сообщить, что меня в тот вечер там не было. Присоединился бы ли я к поздравлениям пацифиста, поступившегося своими принципами? Надеюсь, что нет, но, честно говоря, не уверен. Разве нам всем не в одинаковой степени промыли мозги?
В общем, довольно отступлений.
Суть в том, что мне приходилось то и дело задавать Рыжику лёгкую трёпку, ибо ангелом он не был, это уж точно, – да и как бы он мог им быть, учитывая всё, что видел и перенёс за свою недолгую жизнь? Нужда, которая должна бы научить нас относиться друг к другу с уважением, вместо этого превращает нас в животных. По крайней мере, так говорит мой опыт.
Я задумался, не стоит ли мне остановиться здесь? Задумался, хватит ли у меня смелости продолжать? Но мой долг перед Рыжиком и перед самим собой – рассказать, как было дело. Без исповеди нет отпущения грехов. Заметьте, как я уже сказал, я не считаю себя великим грешником, хотя и знаю, что об этом судить лишь всеблагому Господу.
Беда состояла в том, что Рыжик, когда ты его ударял, выглядел таким… не знаю. Таким уязвимым, таким маленьким, таким, можно сказать, хрупким, хотя он был размером с хорошего такого бычка и уж каким-каким, но точно не субтильным. Всё равно любой, у кого в груди бьётся хотя бы половинка сердца, не смог бы удержаться от того, чтобы пожалеть его и утешить после побоев. Видите ли, мальчики, которым причинили боль, так привлекательны, вот в чём штука. То, как Рыжик сжимался в комок и пытался отвернуться и поднять одно плечо, чтобы защитить себя, как дрожали его обвислые, припухлые на вид губы, как наливались слезами глаза – и прежде всего то, как он старался сделать вид, будто не возражает, когда я его бил, старался держаться храбро и мужественно, – всё это было… что ж, могу только сказать, что перед этим невозможно было устоять. И тогда, конечно, мне приходилось заключать его в объятия, гладить и ласкать, потому что я хотел унять боль, хотел, чтобы ему полегчало. Но потом я раздражался, если не сказать злился, из-за того, что он так смотрел и вынуждал меня делать то, что я делал, и мне приходилось бить его снова, чтобы попытаться отучить его вести себя таким неподобающим образом, а потом он снова пригибался, закидывал руки за голову, чтобы защититься, и так старался не заплакать и всё такое прочее, что всё начиналось сначала и продолжалось, пока мы оба не устанем и всё не закончится до следующего раза.
Надеюсь, вы понимаете, о чём я здесь говорю. Это был замкнутый круг – сперва затрещина по уху или шлепок по лицу, затем он вздрагивал, сжимался в комок и сдерживал слёзы, так что мне приходилось снова хватать его и прижимать к себе, – круг, который я не в силах был разорвать, просто не в силах. Это была не моя вина. Я знаю, что это не так.
