Впервые это произошло однажды в июне, в праздник Тела Христова. Мне всегда нравились процессии. С самого раннего детства вид шеренги девочек из Легиона Марии, одетых в белое, которые торжественно шли и рассыпали перед собой лепестки роз из корзины, а за ними неспешно маршировали мальчики в белых стихарях с короткими рукавами и длинных чёрных сутанах, неизменно трогал меня почти до слёз, и иногда я даже плакал. Я никогда не чувствую себя ближе к Господу, чем тогда, когда вижу детский хор и слышу, как их голоса выводят «Tantum ergo»[37] или «Возлюбленное сердце Иисуса, источник любви и милосердия». Конечно, мне не пристало нуждаться в подобных вещах, чтобы поддерживать в себе свет веры, и по-настоящему я в них и правда не нуждаюсь. Просто есть что-то глубоко трогательное в виде торжественного обряда Церкви, воплощаемого детьми со всей их детской неловкостью и невинностью. Я никогда не возражал против того, чтобы девочки хихикали или мальчики подталкивали друг друга локтями и прыскали со смеху. Кто будет возражать против таких вещей, кроме, может быть, Харкинса и ему подобных? В этой безобидной непочтительности я видел доказательство серьёзности прославляемой тайны, тайны Господа, облекшего Себя плотью и обрекшего эту плоть на поругание, пытки и мучения, дабы смертию смерть попрать и дабы мы, дети Божьи, могли обрести жизнь вечную за гробом.
Есть ли в этом какой-то смысл? Для меня – да.
В тот праздничный день означенного года стояла прекрасная погода: солнце сияло в знойной дымке над морем, воздух мерцал над болотом и горой – горой Эффин! – настолько ясно, что мне показалось, будто бы я могу разглядеть овец, пасущихся на её склонах. В шествии участвовал хор девочек из окрестных городов и деревень – надо вам сказать, в тот день нам пришлось особенно внимательно следить за мальчиками постарше, – а также наши ребята, все вымытые, чистенькие и ведущие себя наилучшим образом.
Процессия началась у ворот училища и спустилась по узкой дороге к берегу моря, а затем снова пошла вверх по лугу и направилась к каменной церкви на мысу (говорят, что её постройка датируется двенадцатым веком), где я и местный приходской священник отслужили мессу и причастили паству, а затем мы все отправились обратно к училищу, где на травянистом пятачке во дворе установили большой стол на козлах, на котором расставили чай и разложили бутерброды и к которому были поданы лимонад, печенье и пирожные. Рыжик и ещё один крепкий молодой человек, имени которого я не припомню, несли хоругвь с изображением Святого Сердца и двумя кистями, свисающими по нижним углам справа и слева, по сторонам их поддерживали две девочки из младших воспитанниц школы при монастыре Лорето на том берегу озера, а я иду позади с прекрасной тяжестью кропила в руке – как же мне нравится это слово, «кропило»! – и брызгаю святой водой направо и налево. В тот день было так трогательно слышать детские голоса, дрожащие от ветерка с залива, вдыхать аромат лепестков роз, которыми усыпали наш путь девочки из Лорето, устремлять взор в голубое небо и видеть маленькие белые барашки облаков, неуклонно плывущие в сторону суши.
Надеюсь, не покажется кощунством, если я скажу, что считаю, что произошедшее в ризнице после того, как крестный ход закончился и девочки вернулись к себе, а наши мальчики принялись разбирать козлы и убирать остатки еды – излишне говорить, что её осталось немного, – было в каком-то смысле продолжением обряда, который мы все только что завершили. В ризнице были только я и Рыжик. Сверху доносились звуки окончания уборки и шум, производимый отцом Блейком, приходским священником, когда тот уезжал домой на своём «хиллман-минксе», но здесь, внизу, в подвале, всё было тихо и безмятежно, словно во сне. Рыжик стянул стихарь через голову – под ним на нём были только шорты и сетчатая майка – и собирался снять рясу, но тут я положил руки ему на плечи и заставил поднять глаза на себя. Он стоял столбом, подняв лицо и широко раскрыв глаза, и мне казалось, он знает, что я собираюсь сделать…
Не говорите мне, что знаете о чём-то, пока не сделаете этого сами. И не говорите мне, что, сделав это, вы не захотите повторить это снова. Не тычьте в меня пальцем, не оскорбляйте меня и не сулите мне кары Господни. Столь мало из нас знает, каково это, – больше, чем вы думаете, но всё равно немного – из нас, живущих в тайном, зачарованном мире, где всё запрещено, но иногда, в некоторых редких и почти небывалых случаях, всё допустимо.
