– И что, ты можешь что-то прочитать?
– Могу, но это будет стихотворение, которое рождается сейчас…
– Импровизация, что ли? Ты что, акын?
– Называй это как хочешь. То, что вылетает из меня, я не записываю, и думаю, что на бумаге это потеряется…
Николай встал в позу декламирующего свои стихи поэта. Подача «материала» была похожа на то, как читал со сцены Андрей Вознесенский. Рубленый ритм и некоторый пафос скрывали недостатки в стихосложении, но почему-то я легко запомнил и впоследствии, рассказывая друзьям эту историю, даже почти дословно повторял этот опус, посвященный мне. Звучало это примерно так:
Николай закончил стихотворение и смотрел на меня…
– Что ты скажешь? – спросил он, а я переваривал услышанное.
– Это что, импровизация?
– Да, ты не веришь? – спросил Николай с оттенком обиды в голосе.
– Да нет, Коль… Даже если бы ты это писал на протяжении двух-трех дней, все равно я бы сказал, что это – сильно. Если честно, я ошеломлен. Я понимаю, что ты от меня ждешь оценки, но мне кажется, что я не вправе этого делать… Я боюсь влезть в структуру твоего стихотворения и разломать там все… Пиши, тебе же не надо завтра издавать это, причем пиши, я имею в виду записывай на бумагу… Я, может, чего-то не понимаю, но это очень воздействует. Набери стихов на книжку…
– Нет, не получится. Когда я беру ручку, тетрадь и пытаюсь все записать, этого всего не остается, пропадают куда-то легкость и энергия.
– Можно я запишу, что ты мне прочитал? – спросил я.
– Валяй!
Я записал эти строки в блокнот, а потом, встав в позу, в которой только что стоял Николай, и тоже в стиле А. Вознесенского, прочитал.
– Знаешь, получилось, – прокомментировал Николай.
– Николай, а фамилия-то у тебя какая? Поэт Николай…
– Брызгунов.
– Так вот я думаю, что для лучшего восприятия твоего творчества надо писать – читать в стиле Вознесенского. При записи музыкального произведения пишут же «играть в темпе…» и громкость и прочие нюансы указывают.
– Ты все шутишь?
– Да не шучу я. Кстати, уже третий час, вот тебе спально-умывальные принадлежности, – сказал я, вытаскивая из шкафа полотенце, простыню и прочее. – Коля, давай спать. Утро вечера мудренее, а насчет культурной программы с девчонками я подумаю и что-то завтра предложу… Кстати, а у тебя, кроме девчонок, какие-то желания есть?
– Ну может, ты меня забросишь в центр, и я там утром погуляю?
– Нет, утром я не смогу, – ответил я, – у нас погиб директор ансамбля Гера Пасихов, завтра похороны.
– А что случилось?
– Идиотская смерть – гулял где-то со своей девушкой и пьяный вернулся домой. А ключи забыл. Так он решил дать каскадера. Поднялся на третий этаж к своим приятелям и решил с их балкона перебраться на балкон второго этажа, где жил. Повис на руках на балконе третьего, раскачался и решил прыгнуть на второй. Ноги перелетели через ограждение балкона второго этажа, а туловище нет… Он приземлился на спину… Вроде невысоко, но все внутренности оторвались… Вот так.
– Да… Глупо, – помолчав, сказал Николай. – А можно я с тобой на похороны?
Гера Пасихов – молодой парень до тридцати, моложе нас – старожилов и новеньких музыкантов «Пламени», – успел завоевать расположение к себе практически всех ребят… Он не заискивал перед начальством, и вечерами его можно было найти (если мы были на гастролях) скорее в комнате у кого-то из артистов, нежели у «генералитета». Плотный, где-то ста восьмидесяти сантиметров роста, с усами и внимательным взглядом, который он не отводил от глаз собеседника. Наверное, еврей. Хотя за то недолгое время, что он прослужил у нас, мы так и не узнали его имени-отчества. Думаю, он был Герман, а может, и Герасим, хотя фамилия была скорее всего от слова «пасха». Но это было неважно, его все любили, и никого не удивлял вопрос – почему молодой парень занимается делом, которое обычно делают бывшие музыканты в возрасте, перед уходом на покой.
