– Они, – говорил Алексей Шачнев, – вечером раскольники (так как кого-то раскалывают на выпивку и прочее), всю ночь баптисты (наверное, правильно написать бабтисты: это про любовь к женскому полу); утром трясуны (похмельный синдром) и весь день пятидесятники (система добавлять весь день по пятьдесят граммов коньячка).
По-моему, отменная шутка. Странно, что она не ушла в народ и не стала всесоюзным анекдотом. Так вот Леша поучаствовал в моей судьбе, познакомив меня с двумя знаковыми в моей биографии авторами – Павлом Хмарой и Сергеем Таском. Так что успех песни «200 лет» – это тоже Леша.
Отправив Николая спать, я набрал телефон Лехи и объяснил ему ситуацию и просьбу Николая о девчонках тоже изложил.
– А-а, понял, кто это… А то я никак не мог вспомнить, с кем ты был на кладбище. Завтра на репетиции все тебе доложу, – ответил мне наш басист.
Назавтра я на репетицию приехал с майором Брызгуновым. Оставив его в зале, я поднялся на сцену, и мы чего-то там оттачивали, доводя до совершенства, потому что завтра запись… Когда этот процесс закончился, мы с Лехой спустились в зал.
– Ну, привет, командир.
– Здравствуйте, Алексей.
– Зачем так официально?
– Ну, я с разгона на «ты» не могу. Чуть-чуть потерпи.
– Думаю, в бане мы уже будем на «ты»? – спросил Шачнев.
– Да зря Слава все это затеял…
– Что значит зря? – перебил я Николая. – Обычная мужская просьба, и я как мог…
– Не-е, не будет, я думаю, бани, – с чувством вины сказал Брызгунов.
– Коля, все уже заряжено… Пар и девчонки в лучшем виде, – оптимистично, с комсомольским задором доложил Леха.
– Слава, давай поедем в «Домодедово», и ты меня отправишь домой в Ижевск.
– А что, девчонкам отбой?
– Прости, отбой… Если что-то там вы потратили, то я…
– Коля, обижаешь…
– Да поймите меня. Мы рванем в баню… зависнем там, может, не на одну ночь, я себя знаю. И не попаду я к жене в Ижевск, к Дениске и Кате. Знаешь, это неправильно… Не увижу я их, вернусь в Афган, а там меня грохнут.
– Типун тебе на язык…
– А что? За милую душу… Слава, поехали в аэропорт, отправь меня домой… У тебя есть там концы?
– Разберемся…
– Знаете, в той жизни, ну, на войне, я все понимаю, а как живете вы…
– Ладно, Коль, поехали за вещами… – начал я.
– Да они у ребят, а паспорт и деньги со мной. Поехали в «Домодедово»… А???
– Хорошо, пошли ко мне в машину, – сказал Шачнев. – Я только дам отбой в бане. А потом рванем в аэропорт.
– Все-таки я привык быть хозяином своей судьбы, – миролюбиво сказал майор Брызгунов.
В отделе научно-исследовательского института стандартизации, куда я пришел работать по распределению после окончания Московского института железнодорожного транспорта, 60% сотрудников были женщины. Они вяло работали, звонили домой, интересуясь, чем там занимаются дети, курили, пили кофе и чай, сплетничали. В общем, делали тяжелую работу, которой были заняты все женщины в аналогичной ситуации.
Мужчины, число которых пополнил я, разговаривали о политике, тоже пили кофе и курили и пытались продвигаться по служебной лестнице. Для этого кто-то защищал диссертации, кто-то пытался сделать карьеру, используя профсоюзно-партийные рычаги. Все друг к другу относились доброжелательно и меня встретили с распростертыми объятиями. За два с половиной года, что я проработал младшим научным сотрудником, сдав кандидатские минимумы, написав две научные работы, я так и не понял – для чего я все это делал во ВНИИСе и сумел ли я поднять стандартизацию в стране на необозримые высоты.
Но у меня была музыка, и я ждал вторника и четверга, чтобы пойти на репетицию, а в уикенд выпадали выступления. В общем, меня не глодала совесть, что я что-то не то делаю в жизни. Каковы были взаимоотношения с собственной совестью у моих коллег-мужчин, я не узнавал. Я был младшим в коллективе и предполагал, что старшие товарищи точно знают, как надо жить.
Два персонажа выделялись в отделе № 101, где я служил. Первый был очень громкий, уверенный в себе, как бы нынче сказали, брутальный мужчина – Вадик Панкратов. Очки, которые он носил, вносили некоторый диссонанс в его облик и бывали, знаете, как в театре, приспособлением в его актерски повседневном поведении. Когда он что-то горячо доказывал, то снимал-надевал очки, добавляя своим аргументам определенной значимости. А еще Вадик был владельцем горбатого «Запорожца» и очень этим гордился. Иногда он вытаскивал из кармана ключи от автомобиля и этак рассеянно крутил их в руках. Я называл его на польский манер – пан Кратов. Он довольно ухмылялся и говорил:
– Слава, ну, если ты меня хочешь называть в польском стиле, то называй пан в квадрате Кратов, отдавая должное и моему возрасту.
Я хлопал его по плечу, и мы в очередной раз оставались довольны друг другом. Я хотел сравнить его с Ноздревым из «Мертвых душ», но решил, что бесшабашностью гоголевского героя Вадик как раз и не обладал.
