– Оба наших народа исповедуют христианство, – сказал тогда Алексий II. – Многое пришлось им пережить, но даже в трудные времена в Ленинградской духовной семинарии учились студенты из Эфиопии, которые впоследствии стали на родине видными деятелями церкви.
Патриарх напомнил о трудностях, с которыми столкнулись верующие.
– На долю Эфиопии также выпало жить при атеистическом режиме, разрушавшем святыни, храмы, веру, – отметил Алексий II. – Но сейчас и в Эфиопии, и в России идет возрождение духовных начал.
Эфиопский посол слушал русского патриарха не с формальной, приличествующей случаю вежливой почтительностью, которую обычно выказывают дипломаты, а с искренней радостью и благодарностью. Видно было, что в Свято-Даниловом монастыре он чувствует себя свободно и уютно, среди своих. Потом в Кении я не раз наведывался в эфиопские церкви и мистическим образом ощущал себя ближе к дому. В стране, где на русских смотрели как на малознакомую и малопонятную экзотику, для служителей эфиопских храмов мы были братьями по духу. Под сводами церквей что-то смутное и давно позабытое, но знакомое и приятное поднималось из глубин подсознания. Далекая, непривычная Африка становилась родной.
Выдумать себя и других возможно, а познать себя и других довольно безнадежное дело.
После двух часов быстрой ходьбы по каменистой почве, изрытой оврагами, истыканной шершавыми валунами, оплетенной колючим кустарником, я здорово пожалел, что ввязался в эту авантюру.
– Если что, самому отсюда не выбраться, – слабо пульсировала в голове единственная жалкая мыслишка, еще не полностью выжженная ядерным солнцем.
А начиналось все весьма невинно, всего в сотне километров от столицы Кении, на одном из самых оживленных шоссе страны, в маленьком, но вполне цивилизованном, по местным меркам, городке Гилгил. Обычно я проезжал его, не останавливаясь, но на сей раз на пути в Национальный парк Накуру притормозил, чтобы заправить автомобиль. Я уже расплатился и садился за руль, когда говорливый служащий бензоколонки, узнав о моей профессии, оживился еще больше и окликнул стоявшего неподалеку парня.
Впечатление тот производил самое неблагоприятное: драная куртка с небрежно оторванными рукавами, замызганные, засаленные, закатанные до колен штаны, изношенные вьетнамки на грязных ногах, покрытых нарывающими шрамами. И запах, запах! Интересно, когда он последний раз держал в руках мыло?
– Айзек Канунья, – представился парень.
– Айзек, брат, помогай, – патетически воскликнул заправщик. – Это иностранный журналист. Покажи ему Утути. Он расскажет о нем по Би-би-си и напишет в Си-эн-эн.
Я скромно молчал, ожидая, когда «братья» соизволят объяснить, что такое Утути и почему мне непременно надо поведать о нем всему земному шару, но они пустились в длительные препирательства на неведомом языке. Устав ждать, я махнул рукой и пошел к машине, но заправщик бросился наперерез и вновь перешел на английский.
– Вам сказочно повезло, – возбужденно затараторил он. – Очень. Айзек почти согласен. Одну секунду. Только одну секунду. Вам ведь хочется встретиться с пещерными людьми?
«Какими еще пещерными людьми? – недоумевал я про себя. – Наверное, одно из мест раскопок стоянок первобытных людей, которыми так богата Рифтовая долина Кении?»
Доверия не внушали оба «брата», но любопытство взяло верх. Через несколько минут я прыгал по валунам за Айзеком, который в своих разношенных вьетнамках уверенно шел вперед, словно по асфальту. Шоссе скрылось из глаз почти сразу, и запомнить дорогу, если допустимо назвать так расстилавшиеся вокруг нагромождения каменных груд, не представлялось возможности. Чем дальше, тем на душе было тоскливее. Не скрою, становилось страшновато, и в голову потихоньку начали прокрадываться постыдные идейки. Впервые я пожалел, что до сих пор не удосужился обзавестись мобильным телефоном. Впрочем, вряд ли он бы выручил в такой глуши. В ту пору в Кении зона охвата, за редким исключением, ограничивалась крупными городами и важнейшими автотрассами.
Когда стало казаться, что мы идем вечно, Айзек замер: здесь! Я огляделся, но не заметил ничего примечательного. Вдруг впереди, в расселине, под чахлым кустом блеснули чьи-то глаза. Послышался гортанный оклик. Айзек ответил спокойно и многословно. Мне оставалось надеяться, что сказал он то, о чем мы договорились заранее: я – сотрудник международной благотворительной организации, которая оценивает ущерб, нанесенный району засухой.
Из-под куста вылез тощий бородатый человек с большими диковатыми глазами, одетый в рубище, когда-то бывшем просторной длинной рубахой.
– Он друг, – медленно проговорил бородач, показав на меня пальцем. – Пусть даст еды. Будет хорошо.
