До Каджиадо провожатого не требовалось. Город, который наряду с Нароком считается одним из двух крупнейших масайских поселений, обозначен на всех картах. Хватает и указателей, хотя, по правде говоря, сам Каджиадо в лучшем случае можно назвать поселком. Расположенный посреди бескрайних холмистых равнин южной Кении, он производит жалкое впечатление. Кучка приземистых, хаотично разбросанных домов, вывески с облупившейся краской, беспорядок и мусор – что может быть унылее? Не покидало ощущение, что населенный пункт появился по приказу, непонятному и неожиданному, а потому исполненному кое-как, лишь бы отвязались.
Миновав Каджиадо, мы свернули на проселок. Олобелибел на картах не значился, исчезли и указатели, но Джордж не подвел. Подскакивая на ямах и рытвинах, огибая валуны и термитники, больше похожие на причудливые замки, плутая среди зарослей, мы уже в полной темноте добрались до холма, с которого, заверил проводник, я смогу увидеть церемонию, как из театральной ложи.
В правоте его слов я убедился, когда окончательно рассвело. Прямо под нами, в долине, бурлила жизнь. Сотни масаев сновали взад и вперед. Их число все время росло за счет постоянно прибывавших гостей. Именитые, среди которых, как уверял Джордж, был и один министр, приезжали на мощных, крупногабаритных джипах. Рядовые подходили пешком. Что для масая десяток-другой километров по знакомым каменистым холмам, с детства исхоженным вдоль и поперек с отцовским стадом?
Мужчины, приторочившие к поясам дубинки рунга, опирались на длинные посохи, многие женщины несли калебасы из полых тыкв.
– В них молоко, – пояснил Джордж. – Без него не обходится ни одна церемония.
Все были одеты в красные накидки шука. Головы, руки и ноги, покрытые красной охрой, краснозем, просвечивавший сквозь травяные проплешины, красная пыль, вздымаемая тысячами тонких ног, обутых в сандалии, создавали непередаваемое ощущение. Вскоре стало казаться, что и лучи утреннего солнца приобрели особенно яркий красный оттенок.
По темно-оранжевой тропинке мы спустились в долину и окунулись в багряный водоворот. Сверху казалось, что, очутившись в гигантской толпе, галдящей на неведомом языке, нельзя испытать ничего, кроме отчуждения и страха. В самом деле, поначалу предательский холодок сковывал движения, а глаза машинально рыскали в поисках угрозы. Неприятные ощущения возникали и от прикосновений к голове и рукам. Очевидно, обитателям масайской глубинки мои прямые волосы и бледная кожа представлялись не менее экзотическими, чем мне их покрытые охрой тела. Но вскоре я успокоился. В сердцевине воинственного на вид красного скопища витал явственно ощутимый праздничный и доброжелательный дух. Стоило расслабиться, и тотчас все вокруг тоже показались дружелюбными и приветливыми.
Справившись с волнением и освоившись, я начал обращать внимание на происходящее, и как раз вовремя. Мы подошли к маньяте – деревне из полусотни расположенных полукругом, похожих на доты приземистых мазанок, слепленных из глины и коровьего навоза. Выстроили их матери моранов – воинов, которым в ходе церемонии эуното предстояло превратиться в полноценных взрослых членов масайского общества.
Из маньяты выбежали два мальчика и остановились в шаге от нас, вежливо склонив головы. Джордж слегка дотронулся до темени каждого парнишки.
– Такое приветствие, – сказал он. – Они еще не обрезаны, поэтому, встретив человека, который прошел обрезание, обязаны приветствовать его первыми, даже если старше его.
Так же ведут себя при встрече и девушки. Необрезанные обязаны кланяться обрезанным и замужним.
В маньяте прихорашивались перед выходом мораны. Они втирали в кожу масло и охру, оправляли браслеты и ожерелья, составленные из разноцветного бисера, подвешивали к поясам ножи. Стремление выглядеть нарядно порой принимало комические формы. Один из воинов приладил к локтевому браслету осколок зеркала и, судя по всему, остался чрезвычайно доволен своим изобретением.
Рядом с маньятой женщины варили себе еду. Для моранов пиршество готовилось поодаль, в роще. Когда мы подошли, костер, на котором жарилось мясо быка, полыхал вовсю, распространяя по округе аппетитный запах. Вездесущие мальчишки, пожиравшие глазами увесистые, подрумянившиеся куски, тут же перевели взгляд на белого гостя. И им, и нам было дозволено свободно наблюдать за подготовкой к трапезе. А вот женщинам, даже родственницам посвящаемых, это строжайше запрещалось.
– Если хотя бы один женский глаз увидит предназначенное для моранов мясо, его тут же выбросят как подвергшееся сглазу, – заверил Джордж.
Множеством условий обставлен каждый шаг церемонии. Выбор быка, его убийство, разжигание костра, разделка туши – все свершается в точном соответствии с давними обычаями. За их соблюдением ревностно следят старейшины. Но больше всего поражает то, с каким рвением и насколько серьезно, без тени иронии воспринимают происходящее посвящаемые юноши.
