Но существует организация, которую в Кении все знают, боятся и ненавидят. Это «Мунгики», что на гикую означает «масса», «толпа». Ее сторонников можно узнать по дредам. Обходиться без прически и гордо носить на голове то, чем наградила африканцев природа, значится среди заветов «Мунгики». Секта также ратует за отказ от христианской религии, принесенной на Черный континент колонизаторами. Для «Мунгики» священна память о Мау Мау. Вступая в секту, новообращенный, как партизаны, должен поклясться кровью. Обязательным для мужчин и женщин считается обрезание. Полиция утверждает, что на совести членов «Мунгики» десятки убийств, хотя доказать это не удалось.
Стойкое нежелание гикую забывать о собственном прошлом, принимающее порой радикальные формы, лишь усиливает всеобщую неприязнь к народности. Ее не удалось избежать даже крупнейшему кенийскому писателю Нгуги ва Сионго. Его романы переведены на десятки языков, в том числе на русский. Правда, наши переводчики, которые видели написание фамилии литератора, но никогда не слышали, как она произносится, именовали его Нгуги ва Тхионго. В действительности, буквы th, которые у нас воспроизвели как «тх» произносятся как межзубное «с».
В 1960–70-е годы в Кении восторгались талантливым соотечественником. Даже его подозрительные симпатии к марксизму поначалу не охлаждали интерес публики. Но когда литератор заявил, что больше не будет писать на английском, а перейдет на язык гикую, со всех сторон посыпались обвинения. Стремление развивать родной язык было воспринято как племенной шовинизм, высокомерие и едва ли не попытка расколоть страну. Знаменитому писателю, лауреату престижных международных премий, припомнили все что можно и нельзя. А когда он выступил с острой сатирической пьесой, упрятали за решетку. Выйдя из тюрьмы, Нгуги ва Сионго покинул Кению и не появлялся в ней больше двух десятков лет, пока не ушел, проиграв на выборах, президент Даниэль арап Мои. Да и сейчас самый известный литератор страны на родине воспринимается неоднозначно.
Пожалуй, только один знаменитый гикую не вызывает у остальных кенийцев неприятия и избавлен от злобной критики. Это лауреат Нобелевской премии мира Вангари Маатай. Награду она получила за создание международного движения «Зеленый пояс», высадившего в Африке десятки миллионов саженцев деревьев. Такую деятельность ни у кого не хватает фантазии подвергнуть критике. К тому же нобелевских лауреатов у Кении больше нет. Хотя при президенте Мои даже экологам приходилось нелегко, ведь Вангари без колебаний критиковала кенийских «жирных котов», вырубавших леса под свои усадьбы. И не только критиковала, а организовывала акции протеста, которые подчас выливались в сражения.
Как бы то ни было, теперь Вангари Маатай получила всеобщее признание, но космополитом не стала. Она напоминает о своих корнях почти в каждой речи.
– Гикую не ошибались, когда говорили, что бог живет на горе Кения, потому что бог присутствует везде, – подчеркивает она.
Колонизаторов Вангари не жалует.
– Только за одно не могу поблагодарить бога – за прибытие к нам так называемой европейской цивилизации, – иронизирует нобелевский лауреат. – Я знаю из рассказов дедушек и бабушек, что многое из существовавшего в Африке до колонизации не было плохим. Лидеры отчитывались перед народом. Люди могли себя прокормить. Благодаря богатой, исполненной смысла устной традиции, они сохраняли историю, культуру, литературу. А главное, – они жили в гармонии с окружающей средой, сохраняя планету для будущих поколений.
Пример Вангари Маатай, вознесшейся высоко, но и в мыслях не допускающей, что она может когда-нибудь оставить родные склоны священной горы Кириньяга-Кения, многое объясняет в судьбе гикую. Секрет их выживания кроется в уважении к предкам. Неизменном, несмотря на разнообразие характеров и судеб.
Говорят, если долго прожить в Африке, неизбежно проникнешься верой в сверхъестественное. Утверждение сомнительное. Лично я могу засвидетельствовать обратное. Ни традиционалисты масаи, ни модернизаторы гикую, ни чудесная природа не заставили меня стать мистиком. Но об одной странной истории, приключившейся задолго до первой поездки на Черный континент, рассказать следует. Теперь, с высоты прожитого, она представляется такой же символичной, как упомянутый в начале книги факт моего появления на свет не без помощи чернокожего стажера-акушера.
То было нечто вроде видения. Довольно смутного и неопределенного, но в то же время не оставлявшего сомнений в своей географической принадлежности. В общем, во сне мне являлся лес. Он был обширен, высок и светел. Меж стройных стволов резвился ветерок, расслабляюще журчала листва, чуть приглушавшая хрустальные трели птиц. В размытой картинке не проглядывались ни баобабы, ни пальмы, ни джакаранды, но с первого мгновения, как бывает во сне, я знал, чувствовал, что лес – африканский и что когда-нибудь я увижу его наяву.
