Есть несколько теорий, которые объясняют причину неожиданных миграций фламинго. Некоторые ученые убеждены, что с Накуру птиц согнало повышение уровня воды в озере. Это уменьшило концентрацию солей и соды, в результате чего изменился баланс, благоприятный для развития голубых и зеленых водорослей, которыми в основном питаются пернатые. Однако известно, что в 1970-е годы, когда воды было еще больше, фламинго покидать Накуру не спешили. Лишь раз в год они улетали на озеро Натрон, в Танзанию, чтобы вывести там птенцов, а затем неизменно возвращались.
Согласно другой теории, бежать с озера фламинго вынуждает как раз понижение уровня воды, которое приводит к уменьшению количества водорослей, а стало быть, и пищи. Третьи убеждены, что все дело в чрезмерно активной деятельности человека. Вокруг Накуру слишком много ферм, слишком много крупного и мелкого рогатого скота, доказывают они. Постоянный выпас, ирригация не могут не привести к тому, что птицы начинают искать места поспокойнее.
Как бы там ни было, но фламинго непостоянны и загадочны. Они частенько меняют место жительства. То переберутся на Богорию, то перелетят на Элементейту, то облюбуют Натрон, то Магади, а то начнут вновь обживать Накуру. Каждое переселение заставляет кенийских экологов хвататься за сердце.
– Не исключено, что совершенно напрасно, – полагает Кипкемои.
Возможно, что миграции, подобные нынешним, совершались и прежде. Просто о них не знали.
– С чего защитники природы взяли, что Накуру должно быть единственным местом обитания фламинго? – рассуждал вслух Уильям. – Уж не оттого ли, что прежде до других озер человеку было не добраться?
Мне тоже не раз приходилось выслушивать стенания экологов, не подкрепленные доскональным знанием предмета. В главах, посвященных судьбе африканских слонов и модной теории глобального потепления, мы об этом поговорим обстоятельно. А сейчас хотелось бы продолжить тему рассказом о злоключениях… сорняка. Само собой, не простого, а особенного, одно время превращенного прессой во всемирную «звезду». Его обвиняли во всех смертных грехах, а потом, повнимательнее изучив, выяснили, что растение по-своему полезно. Если воспользоваться расхожими терминами из лексикона защитников природы, то получается, что благодаря ему сохранилось «биоразнообразие уникальной озерной экосистемы».
Очная ставка со зловредным сорняком произошла на хорошо подготовленной почве – о его пакостях я был наслышан и начитан. Создавалось впечатление, что это феномен поистине эпического масштаба, подминающий под себя окружающую среду сразу нескольких стран. Но, как часто бывает в жизни, впервые столкнувшись с вроде бы хорошо известным явлением, сразу не можешь взять в толк его суть.
С лету осознать истинное положение действительно было нелегко. Я стоял на возвышенности, любуясь прелестным видом. Вперед, насколько хватало глаз, уходила совершенная, ровная лужайка, на линии горизонта перетекавшая в беззаботно голубое, без облачка, небо. Сочная, пресыщенная влагой темная зелень казалась кричаще яркой после оставшихся позади холмов, покрытых выжженной ломкой травой. Свою ошибку я понял, только когда прошел по тропинке между неказистыми глиняными домишками и крошечными огородиками-шамбами и спустился вниз. Вблизи лужайка предстала густым ковром, сплетенным из крупных, с ладонь величиной, мясистых листьев. Под ними сквозь редкие, едва различимые щелки, проблескивала вода.
Дальше идти смысла не имело. Передо мной лежало крупнейшее африканское озеро Виктория, по площади в полтора раза превосходящее Московскую область. Судя по карте, до противоположного берега по прямой было километров 250, не меньше.
Собственно, и заехал я сюда, в окрестности кенийского портового городка Хома-Бей, только для того, чтобы взглянуть на великое внутреннее море Черного континента. Второе по величине в мире пресное озеро, размерами уступающее лишь североамериканскому Верхнему, неохватное, глубокое, со штормами и кораблекрушениями, с сотнями островов, заливов и пляжей, с десятками уникальных видов рыб – такую возможность упускать было обидно.
Солидный крюк оказался напрасным. Озеро, в XIX веке получившее свое название в честь английской королевы Виктории, показываться не желало. Но я не сдался. Случай помог разобраться в проблеме, которая с конца 1980-х годов волновала экологов, власти и все 30-миллионное население озерного края, поделенного между Кенией, Танзанией и Угандой.
Зеленый ковер, поначалу принятый за лужайку, был зарослями водного гиацинта – красивого, но невероятно плодовитого сорняка, ставшего для Виктории подлинным бедствием. Впрочем, о том, что передо мной был прекрасный цветок гиацинт, ничто не напоминало. Только в одном месте, на солидном отдалении от берега, да и то после длительных поисков с помощью бинокля, я разглядел несколько розоватых соцветий. Все остальное пространство занимали сплошные сплетения крепких, твердых листьев, в которых встречались не только насекомые, но и грузные болотные птицы.
