В 1960–70-е годы в порт повадились хиппи, облюбовавшие для ловли кайфа один из частных пансионов. Марихуану, называемую на архипелаге «банги», и дешевый героин «белый кристалл», доставляемый через Момбасу и Карачи, и сейчас проще простого достать в самом центре города, на площади перед фортом, где вечером, в отсутствие развлечений, собираются и старики, и молодежь. Нет недостатка в белых туристах с женским «эскортом», как следующим за ними транзитом из Найроби, Момбасы, Малинди, так и нанимаемом на месте.
Самое любопытное, однако, что все эти не слишком романтические явления вряд ли стоит списывать сугубо на тлетворное влияние Запада. У Ламу за плечами собственный опыт, породивший такие неортодоксальные формы брака, как временная жена, жена на испытательном сроке, вторая семья, официальная любовница. А чего стоит задокументированный случай с женщиной, законно побывавшей в браке больше трех десятков раз?
Ислам, веками сплачивавший разнородное общество Ламу, и тот не избежал экспериментов, сомнительных с точки зрения ревнителей чистоты веры. Популярнейшая мусульманская академия при мечети Риада, например, трижды в неделю организует песнопения во славу пророка под стук барабанов и тамбуринов. Некоторые формы празднования Маулиди – дня рождения пророка – также подверглись серьезной критике приверженцев мусульманских традиций.
Ламу забрался подальше от магистральных путей цивилизации, но как живой музей сохранился не поэтому. Пока Ламу размышляет и прикидывает, очередная мода проходит, и торопиться вновь некуда. Раздумчивость, заторможенность, приверженность старине – качества, не самые почитаемые в XXI веке, но именно они сделали архипелаг ни на что не похожим. Демонстративно повернувшись к миру спиной, Ламу лишь разжег к себе любопытство. Теперь ему осталось пройти последнее испытание – массовым туризмом. Неужели справится?
После Ламу знакомство с суахилийской цивилизацией захотелось продолжить, отправившись в самое ее сердце. Туда, где на образцовом литературном языке суахили общаются, как в Оксфорде на образцовом английском, а в Коимбре – на португальском. Туда, где сосредоточились самые яркие архитектурные и культурные традиции. Туда, где сформировался самый мощный и влиятельный султанат. Где повелевала череда ярких правителей, диктовавших условия и моду всему восточноафриканскому региону.
Одним словом, теперь путь лежал на Занзибар. Само это название для меня всегда звучало как музыка. Подобно томной ориентальной мелодии оно уводило воображение в глубь веков, навевало воспоминания об арабских сказках. Занзибар всегда был где-то рядом, в мечтах, но я и предположить не мог, что однажды выпадет случай очутиться там наяву. Остров, прильнувший к побережью Танзании, был так безнадежно далек, что казался лишь буквами и картинками из старинных фолиантов.
Добравшись, наконец, до Занзибара, я поймал себя на том, что безотчетно, но постоянно выискиваю нечто, соответствовавшее моему давно сложившемуся представлению о чудо-острове. Какой-то символ, сосредоточивший в себе его своеобразие. Как ни странно, подспудное желание исполнилось. Символ нашелся. Причем, как водится в сказках, в последний день путешествия.
Стояло тихое, прохладное утро. Солнце едва показалось на горизонте и по сонному, умиротворенному океану пролегла золотистая дорожка. Прощаясь с гостиницей, я впервые дошел до конца коридора и обнаружил, что от него ответвлялся проход. За поворотом следовала лесенка, которая привела в занятную комнату с полом, напоминавшим шахматную доску и окнами из разноцветных стеклышек. Вдоль стен, словно на выставке, расположились витиеватые восточные изделия: резные стулья и столики, сундучки, чеканные подносы, характерные треугольные кофейники.
В глаза бросился ларец. Надраенные до блеска медные пластины скрепляли гладкие, вощеные бока из потемневшего от времени дерева – почти черного, лишь местами сохранившего благородный ореховый оттенок. Каждую сторону испещрял орнамент, напоминавший то густые сплетения зарослей, то игривые пляски волн, то упругие завитки облаков, застывшие под рукой резчика.
Замка не было, но открыть ларец мог только посвященный. Сначала, если слегка сместить скобу, неприметную посреди буйства узоров, отодвигалась и поднималась правая сторона крышки. Затем столь же затейливым образом приводилась в движение сторона левая. И только потом, тоже с помощью потайной скобы, освобождалась и откидывалась широкая средняя часть.
Внутри ларец состоял из крошечных ящичков. Посередине дно равномерно делилось низенькими перегородками на мелкие, одинаковые клеточки. По бокам ячеистые лотки крепились в несколько рядов, снизу доверху. Пользоваться лотками можно было, выдвигая их к центру – единственному месту, где над днищем оставалось пространство, незаполненное деревянными сотами.
