Нас обступила темнота со слабым молочно-серым отливом, идущим от снежного покрова. Стало страшно, тревожно. Словно источник искусственного света, которого сейчас не стало, был той самой нитью Ариадны, которая вывела бы нас из этого лабиринта сосен и сугробов.
— Что ж, пойдем, — сказал Миша, поравнявшись со мной и протягивая сумочку.
Достав сотовый, мужчина включил фонарик и, подсвечивая дорогу, зашагал назад, в сторону коттеджа.
Я двинулась следом за ним по колее, оставленной колесами автомобилей и являвшейся импровизированной тропой. Шаги давались с трудом, я все время увязала или спотыкалась. Складывалось впечатление, будто к моим ногами привязали тяжелые гири. Неудивительно, что сразу же отстала от своего спутника.
Миша тотчас же вернулся. Безапелляционным тоном обозначил:
— Я иду впереди, а ты крепко держишь меня за руку и идешь следом.
Спорить, проявлять независимость и держать границы было неразумно. И мы вновь начали путь. На этот раз вместе, так, как Воронов сказал.
«Безумие. Это невозможно», — такая мысль стучала в голове в первую минуту. «Никогда в жизни больше не куплю сапоги на шпильках», — пришло верное решение во вторую. «Какого черта вообще существуют леса и лесные дороги?» — постигло отчаяние в третью.
Если уж так тяжело идти по колее, то и представить невозможно, какие же сугробы там, среди величественных колонн сосен!
Глаза привыкли к темноте, и я оглядывала окрестности, ежась и даже не стараясь избавиться от мысли, что мы с Мишей посторонние, лишние люди в этом белом-белом царстве метели и сурового, будто тоже изо льда сделанного сосняка.
Серое небо, похожее сейчас на густой взбитый йогурт, нависало над головой. Мельтешили снежинки, облепляя одежду, лицо. Мы продвигались вперед неторопливым темпом, я старалась ступать след в след за мужчиной, крепко держала его за локоть, используя в качестве опоры, и низко наклоняла голову, пытаясь спрятаться от снегопада. Впрочем, за широкой спиной мужчины мне гораздо меньше перепадало. Думаю, Воронов гораздо быстрее шагал бы без меня, но ни слова упрека в медлительности, глупом упрямстве, помешавшем мне согласиться с ним и остаться, не было.
Да уж, привычка Миши молчать, когда особенно зол, и не попрекать чем-то уже содеянным и оставленным позади сыграла мне на руку.
А еще были приятны его терпение и твердость, с которыми он поддерживал меня, когда я спотыкалась или особенно сильно увязала. Я же в ответ старалась переставлять ноги быстрее.
Когда мы наконец нашли оптимальный темп передвижения, напряжение и адреналин слегка отпустили меня. Кажется, моего спутника тоже.
— Замерзла? — он чуть повернул ко мне голову.
— Наоборот, — откликнулась я. — Мне жарко!
И не соврала. Мороз, если верить синоптикам, был не больше десяти градусов, а от активного движения по снегу и преодоления непогоды я взмокла.
— Не вздумай расстегиваться.
— А сам-то. — Я отметила, что Воронов пару минут назад дернул молнию куртки вниз.
— Что дозволено Юпитеру… — не без сарказма ввернул он.
Я хохотнула:
— Я не бык!
— О нет, солнце! Ты раза в два упрямее…
Я предупреждающе двинула ему в плечо рукой с сумочкой. Послышался ехидный смешок.
— И в двести тысяч симпатичнее, — закончил этот провокатор.
Привычная для нас когда-то перебранка, обмен подначиваниями. Сейчас это не вызвало всполоха боли, не заставило отцепиться от мужчины, за которого держалась точно за соломинку, найденную в бушующем море. Нет, диалог успокоил, придал сил, вселил уверенность, напомнил: Миша как раз из такого сорта людей, которые нигде не пропадут. А если он не пропадет, то и я тоже.
Однако в следующий миг расслабленность слетела с меня так же быстро, как бахрома снега с потревоженной ветви.
— Слышишь? — Остановившись, я дернула мужчину за руку.
Мы оба замерли, прислушиваясь.
Пожалуй, впервые поняла, что тишина может быть такой… инородной. Человек, всю жизнь проживший в городе, просто не воспримет иначе отсутствие шума автомобильных двигателей, грохота автострад, звука людской речи, тихого топота ног прохожих, писка и пиликанья электронных устройств, резкого визга клаксонов и сирен.
Сейчас же, кроме постоянного, монотонного и какого-то густого гула ветра, словно бы застрявшего в верхушках деревьев, ничего не было. Хотя нет, было: сочный, будто выстрелы, треск.
— Это стволы трещат, — объяснил Воронов. Он направил свет фонарика сначала вправо, после влево, выискивая возможную опасность.
Искрящаяся белизна, исчерченная темными вертикалями толстых стволов. И больше ничего.
Достав из сумочки свой мобильный, тоже включила фонарик, посветила позади нас.
— Я в этом не уверена, — ответила, изучив темноту, в которой терялся свет наших благ прогресса.
— Больше ничего трещать не может. — Миша пожал плечами. — Пойдем. Задерживаться нельзя. — Он потянул меня за собой, ухватив за руку.
