— Потому что нет. Прими это! — огрызнулась, закипая.
Сдернула с головы снуд и подумала, что ненавижу этого человека. Он делает мне больно, не отпускает, не может ничего предложить. И я не понимаю: зачем поддалась? Зачем позволила себе эту чертову прощальную ночь? Зачем не предусмотрела, что он вновь разрушит все мои планы, не позволит сохранить тайну?
— Не приму! Потому что это не ответ, — Воронов тоже начал злиться.
— Поехали. Мы не имеем права опоздать, — сквозь зубы произнесла я. — У нас есть роль…
— О да! И ты из своей не выходишь. — Тоном Миши можно было атомы расщеплять. — У меня уже, кажется, обморожения.
— Хватит! — оборвала я, хлопнув ладонями по сумочке.
— Почему? Один ответ, и, клянусь, я отстану.
Он подался ко мне, сверля жестким пытливым взглядом.
И я, повернувшись к нему, взорвалась:
— Может, потому, что хочу быть счастливой?
— То есть я тебя счастливой не сделал бы?
— Нет! Ты не любишь меня, не желаешь ни семьи, ни детей!
Брови мужчины взметнулись, рот приоткрылся.
— Так все из-за этого?
Стиснув зубы, прокляв себя за несдержанность, я отвернулась. Миша же, глухо выругавшись, грубо обхватил мой подбородок и заставил посмотреть на него.
— Все только из-за этого? Ответь, — потребовал мрачный, пугающе серьезный.
— Да.
Отпустив меня, мужчина повернулся к рулю, замер, положив на него руки, уставившись в окно.
В полном молчании, глухом, давящем, переполненном электрическим зарядом, который ощутимо царапал кожу, прошло несколько минут. Я тоже отвернулась от спутника, рассеянно смотрела в окно. Сильный ветер, перемещая по земле снежную крупу, гнул ветви тополей, высаженных вдоль дома. Прохожие прятали от него носы за шарфами, поднятыми воротниками и капюшонами. На город опускался серебристо-серый вечер.
Я пыталась ни о чем не думать, не сожалеть, но факт того, что Миша ничего не ответил на мое признание, был красноречив. Глаза щипало, сердце тяжело и болезненно билось.
Мужчина завел мотор и медленно двинулся по дороге, огибающей дом. Дворами мы выбрались на проспект, относительно свободный, поехали по направлению к выезду из города.
— С чего ты взяла, что я не люблю тебя? — спросил он, вновь хладнокровный и собранный.
— Ты никогда не говорил об этом.
— Чушь. Тысячу раз говорил. Да, не этими самыми словами, но давал понять, как действительно к тебе отношусь. Ты просто не слушала.
— Когда любят, говорят прямо. Или молчат, — возразила я дрогнувшим голосом.
«Ты единственная. Была, есть и будешь», «Ты мой нулевой километр», «Я не эпизод в твоей жизни, а ты не эпизод в моей», — вспомнились его фразы. Их можно было толковать как угодно, но в том, что их говорили тому, кто дорог, безусловно.
Привычка доверять Мише, уверенность в том, что он всегда искренен, боролись во мне со скепсисом и обидой.
О да, оказывается, он говорил о любви. Но иносказательно! А я, глупая, не поняла.
— Ну а я решил не говорить и не молчать. Выяснилось, что идиот, — ввернул с ехидцей Воронов.
— Что у нас следующее в приговоре? Не желаю становиться мужем и отцом? — он кинул на меня обвиняющий взгляд.
Я прикусила губу, проигнорировала реплику. Могла ли ослышаться, ошибиться в тот сентябрьский вечер? Мог ли сам Воронов ввести отца в заблуждение своим наглым заявлением?
А с другой стороны, любовь не всегда предполагает поход в ЗАГС и родительство.
— На самом деле, Лесь, тут есть немножко твоей вины, — вполне миролюбиво продолжил Миша. Впрочем, до спокойствия он пока был далек. Выдавали жесткие складки у рта, то, как часто запускал пальцы в волосы.
— Моей? — холодно переспросила я.
Он кивнул.
— Мне хватило нескольких часов первого свидания. Сразу же решил: ты поразительная, станешь моей, не отпущу. Проблема была в тебе. У тебя так глаза горели, когда говорила, что хочешь найти себя, построить карьеру. В моем представлении это не вяжется с замужеством, семьей и детьми. Короче, посчитал неправильным напирать, связывать. Решил дать тебе время, а уж потом делать предложение. И ведь ты никогда и намеком не давала понять, что хочешь чего-то большего!
Миша покосился на меня, прищурившись.
— Это должен давать понять мужчина, — заметила я глухо.
— Я намного старше тебя, а ты временами сущий ребенок. Решил не давить авторитетом и предоставить возможность самой дозреть до мысли о семье и общих детях. Вот и ждал, когда дойдешь, а дождался разрыва и непонимания. Ну и претензий до кучи.
Я потерла лоб, вздохнула. Неужели же из-за собственных поспешных суждений и принципов так все запутала? Сделала больно самой себе… И Мише…
— Чтоб ты знала, — Воронов выразительно посмотрел на меня, подняв вверх указательный палец. — Я люблю тебя и хочу всего, что ты способна мне дать. Но жениться не хочу…
— Вот! — я перебила его, всплеснув руками.
— В ближайшие месяцы, — усмехнулся этот провокатор. — Свадьба — это церемония, которую всесторонне нужно обдумать, обсудить. Никакой спешки, никакого «по залету», только четкий план. Я, к примеру, без понятия, что хочу от свадьбы сам и что хочешь ты.
Открыла рот, но так и не нашла слов. А Воронов продолжал:
