Выстрел пружинной двери дворницкой выбросил во двор взъерошенную тщедушную фигуру в небрежно наброшенной на плечи поверх нательной бязевой рубахи серой куртке, перешитой из униформенного мундира чужой армии. Худое скуластое лицо ни то туберкулёзника, ни то сифилитика осклабилось, обнажив крупные крепкие зубы, сплюнуло желтую густую мокроту на поленницу и проскрипело тихим монотонным дискантом, какой бывает у стрелочников, полицейских, тихих следователей и палачей:
— Я тоби сколько говорыв, жыд пархатый, шо по дворах ходыть хрыста ради нэ можна. Постанова Горсовета запрещае. Потом у людэй дрова пропадають. И дэ ты взявся? Вроде усих в яру поклалы. Гэть звидсиля, шоб мои очи тэбэ нэ бачылы, жыдивська харя…
Над колодцем двора голубело ясное майское небо. Каштаны готовы были брызнуть белорозовыми цветами, уронить их на морщины асфальта и противотанковые ежи. Запах распустившейся сирени заглушал трупный смрад развалин…
Старик ушел, прижимая к груди, как малого ребёнка, футляр старой скрипки, тяжело шаркая ногами и низко опустив голову. Никто не знал, кто он и откуда. Есть ли у него близкие и родные, где они — в старом песчаном яру под городом или бегут где-то в атаку на немецкие позиции в предгорьях Карпат, или белорусских лесах, приникли к окуляру артиллерийского прицела или перископа подводной лодки… Мальчишки провожали старика недетскими взглядами, взглядами мальчишек военных лет, которые быстро становились взрослыми. Они ненавидели дворника, но ведь этот старик был всё-таки жид…
Алёша встал, прихватив левой рукой мешок, и медленной походкой прошел вслед за скрывшщейся фигурой дворника. Остановившись в дверях комнаты, заваленной разным хламом, награбленным в опустевших квартирах тех, кто успел бежать перед приходом немцев или тех, кто нашел свою гибель во время чудовищных 778 дней оккупации. Алёша в упор смотрел на хозяина логова. Его страшные глаза, казалось, излучали невидимые лучи, под которыми корчилась фигура в бязевой рубахе, щёки горели лихорадочным румянцем.
— Не-е, — выла дискантом бязевая рубаха, пуская сопли и слюни, повалясь на колени. — Я нэ вынуватый, я сполняв прыказ, то нимци…
Алёша молча достал из мешка кусок телефонного кабеля и кинул его бязевой рубахе.
— Я тебе обещал отдать долг. Вот я и пришел. Быстро! У меня нет времени. Тебя там давно ждут.
Дрожащими руками, как в полусне, скуля и причитая, бязевая рубаха движениями квалифицированного палача соорудила нечто наподобие петли, привязала конец кабеля к крюку в потолке, ввинченному в балку, и сунула в петлю голову, став на старый табурет. Алёша сделал шаг вперёд и деревяшкой правой ноги быстро вышиб из-под ног дворника табурет. Петля хлёстко с шуршанием затянулась, сдавив горло, и фигура повешенного, корчась в судорогах, хрипя и разбрызгивая сопли, слюну и издавая смрад человеческих экскрементов, быстро затихла, вывалив синий язык и выпучив налитые кровью остекляневшие глаза. Натянутый телом кабель тихо звенел басовой струной…
Постояв минут пять и убедившись, что ничто не в состоянии вернуть этот мешок с дерьмом к жизни, Алёша вышел из дворницкой и прихрамывая, направился в сторону Присутственных мест. Дорога была до боли знакома. Тот же желтый кирпич тротуара, та же обшарпаная стена Софии, тот же лобастый булыжник мостовой. Только на этот раз он шел в одиночестве.
Липы и тополя старой улицы кудрявились молодой листвой на фоне голубого майского неба…
Февраль 1953-го в приамурье стоял необычайно пуржистый. В недельном ритме следовали одна за другой с перерывами в три дня пурга за пургой. Ветер ревел в кронах старых лиственниц, валя наземь дряхлые высохшие стволы и сотворяя первозданные буреломы. Миллионы тонн снега мощными зарядами изрыгали низкие лохматые свинцовосиние облака, и ветер гигантским прессом сжимал его в плотные сугробы, переметая нитку дороги, засыпая по крыши бараки, вахты, стороживые вышки, погребая ряды колючей проволоки, опоясываюей лагеря треста «Амурлаг».
В перерывах между следующими друг за другом штормами, в минуты полного штиля, природа замирала в неге и довольстве, как любовники, насытившиеся друг другом. Глубокое синее небо казалось бездонным. Сквозь прозрачный воздух громадные массивы Сихотэ-Алиня, укрытые белоснежным покрывалом, казались резко очертанными, близкими и осязаемыми. Широкое ложе могучей реки угадывалось в снежной ленте, вьющейся между сопками на западе и предгорьями Сихотэ-Алиня на востоке, поросшими вековыми лиственницами и кедрами, черным мелколесьем, спускающимся к реке. Кое-где эта снежная лента обнажала синие глыбы торосов, искрящихся в ярких лучах февральского солнца.
