На Крещатике солдатик тормознул своего «зверя» и Алёша, поблагодарив, вышел из кабины на сморщенный от огня асфальт. Справа от него, сколько мог увидеть человеческий глаз, простирались руины. Груды кирпича пахли каким-то особенным запахом развалин. Сквозь камни кое-где пробивалась молодая зелёная трава и сочные стебли бурьяна. На когда-то самой красивой, самой европейской Николаевской улице не осталось ни одного целого здания. Их обгоревшие остовы с пустыми глазницами окон, стояли плечом к плечу, как бы поддерживая друг друга, не давая рухнуть и превратиться в бесформенную груду кирпича. Не выдержал только бывший цирк, где Алёша ещё ребёнком впервые удивился восторгу людей, увидевших простые проделки фокусника. Не видно ни людей, ни собак, ни кошек, не слышно даже птиц. Только поскрипывает на лёгком весеннем ветру чудом уцелевший фонарь. Где-то на высоте третьего этажа болтаются искарёженная детская кроватка, зацепившаяся за печную заслонку, помятые, сморщенные в гармошку бывшие чайники, самоварные трубы, стиральные доски, выварки и кастрюли. Несгораемые шкафы, кем-то заботливо взорванные или взломанные, с обрывками старых фотографий и писем в воняющих горелой краской и железом их громадных беззубых зевах застряли в барханах битого кирпича. Против Прорезной в развалинах бывшего торгсина среди старых плит с рекламными картинками — останки гаубицы, ржавые каски с рваными проломами и аккуратными круглыми пулевыми отверстиями в страшной своей обнаженности, пометившие путь безумства, имя которому война…
Обожженные пожарами липы и тополя пушились молодыми листочками, каштаны выбросили свечи ещё не распустившихся соцветий, стыдливо прячущихся среди отрочески нераспрямившихся и не вошедших в полную силу листиков. Солнце играло в изумрудных слитках стекла бывших окон и витрин, вплавленных жаром пожаров в серый асфальт.
Великолепная старая брусчатка Прорезной, засыпаная в самом низу, у Крещатика, на три четверти щебнем и битым кирпичом, вела Алёшу вверх, в старый город, домой, в большой серый дом на тихой средневековой улице с двором-колодцем, укрытым асфальтом.
Алёша вошел через арку ворот во двор. Мальчишки лет девяти-десяти, звонко шлёпая босыми пятками по асфальту, гоняли тряпичный мяч. Он прошел в угол двора и присел на брёвнах, положив рядом свой солдатский вещмешок. Старый дом щурился наполовину забранными фанерой и картоном окнами, дымил железными трубами печек, пропущенными сквозь форточки, и хлопал застиранными рубахами, развешанными между перилами балконов.
Давно старый дом не слышал смеха, не видел пёстрой детской гурьбы, привыкнув дрожать от близких разрывов, от гула бушующего пламени, от града осколков, падавших на его крышу.
Минуту спустя в арке ворот появилась сгорбленная фигура старика. Медленной усталой походкой он прошел на середину двора, куда падал лучик весеннего солнца, и остановился у дровяной поленницы. Старик был без шапки со спутанными давно не мытыми волосами. Густые брови нависали над глубоко ввалившимися глазами. Дряблые щёки, покрытые седой щетиной, тоже казались серыми. Крупный тонкий нос нависал над бледными старческими губами. На нём была старая вылинявшая гимнастёрка со следами споротых петлиц, застёгнутая на все пуговицы, заправленная в черные полосатые брюки с неумелыми серыми заплатами на коленях. Брюки были коротки и обтрёпаны снизу, обнажая желто-грязные лодыжки ног, обутых в рыжие солдатские ботинки со сбитыми каблуками. В руках старик держал потёртый футляр скрипки, бережно перевязанный грязным бинтом.
Старик обвёл взглядом двор, дом и столпившихся подле него ребятишек. Неспеша развязал бинт на футляре, аккуратно сложив, положил на поленницу. Раскрыл футляр и осторожно достал оттуда скрипку. Ещё раз медленно окинул взглядом дом и прижал подбородком скрипку к плечу. Смычок нежно коснулся струн, и скрипка ожила. Скрипка запела медленную, казалось, бесконечно знакомую мелодию, от которой даже пахло чем-то родным. Смычок плавно скользил по струнам, взлетал, танцуя над струнами, скрипка пела тихо, как мать у колыбели, то плакала навзрыд от неутешного горя. Мелодия Сарасате плыла вверх, резонируя в глубоком колодце двора, растворяясь высоко в голубом небе. Музыкант играл, содрогаясь всем телом. Голова дергалась в такт музыке, из-под опущенных ресниц медленно катились слёзы, застревая в серой щетине бороды. Длинные пальцы быстро бегали по грифу инструмента, как бы лаская его.
Мелодия оборвалась вдруг. Старик устало опустил скрипку и присел на бревно, лежавшее подле поленницы, опустив голову на грудь и прикрыв глаза. Он отдыхал после тяжёлой работы. Во дворе стояла тишина.
Из окон, с балконов посыпались бумажные пакетики с мятыми рублями и трёшницами. Кто-то из женщин вынес миску пшёной каши, кто-то полбанки тушонки. Старик смущенно кланялся пяти этажам этого импровизированного театра и благодарил вполголоса ребятишек, ссыпавших пакетики в футляр скрипки.
