Площадь со стороны речки Лыбедь окружали страшные глинобитные хижины, крытые досками, фанерой, толем и вообще черт знает чем. Тянулись они вдоль бульвара вплоть до бывшего Кадетского шоссе. Испокон веку они служили прибежищем привокзальных воров, босяков Евбаза и Шулявки. Здесь же были подпольные игорные дома, «малины», бардаки самого дешёвого пошиба, тайные питейные заведения, где можно было запросто сбыть краденое и приобрести наркотики. Так было всегда, при всех властях и правительствах. Противоположную часть площади от устья бывшей Мало-Владимирской до Бульварно-Кудрявской и от Дмитровской до бульвара застроили ещё в конце прошлого века довольно приличными двухэтажными домами бывших дешёвых гостиниц и постоялых дворов. Первые этажи здесь были сплошь заняты магазинчиками, лавками и лавочками, сапожными и слесарными мастерскими. Изредка сквозь это людское море, как фантастический корабль, увешаный со всех сторон гроздьями людей, вцепившихся в переплёты окон, поручни и прочие выступы, пробивался звеня и скрепя всеми своими древними шпангоутами, маленький синезелёный вагончик трамвая, совершающий рейс от Житнего рынка на Подоле до Евбаза и вокзала. На остановках, когда толпа временно оставляла в покое его лишеные стёкол окна, и опускалась тут же на мостовую, чтобы передохнуть, можно было увидеть его помятые, давно не крашеные бока с тёмным пятном по середине, где до войны, на манер настоящих пассажирских железнодорожных вагонов, красовался государственный герб, — ведь по традиции самый старый в России киевский трамвай гордо именовался городской электрической железной дорогой.
В самой середине площади на длинных деревянных прилавках разместилась обжорка, манящая запахами борща и домашнего жаркого. Упитанные бабы с Борщаговки, Шулявки, Караваевки и Соломенки зычными голосами расхваливали свой товар, упрятанный в горшки, макитры и вёдра, заботливо укутанные старыми ватниками и одеялами. Тут же дымили трубами и пели разными голосами самовары. Рядом стояли солдатские алюминиевые миски, фаянсовые тарелки. Чистые оловынные и деревянные ложки пучком торчали из старых медных кружек. Сюда и направился Алёша.
Среди торговок домашними обедами выделялось несколько наиболее крикливых и нахальных, перехватывавших львиную долю клиентов. Просматривалась организация, монополизировавшая этот маленький бизнес. Верховодила здоровенная ширококостая баба с багровым лицом, могучими руками молотобойца и низким контральтового оттенка голосом.
Алёша отдал предпочтение застенчивой невзрачной молодухе, пристроившейся с краю прилавка. Через минуту он с удовольствием хлебал наваристый борщ со сметаной, а в глубокой миске аппетитно дымился настоящий бигос по-польски.
Когда Алёша приступил к бигосу, он уже знал, что его «кормилица» — вдова. Её муж погиб ещё в 41-м под Киевом, а у неё на руках остался четырёхлетний сын Колька, которого нужно кормить и одевать, а пособие за погибшего мужа ей не оформили, потому что сначала, в 41-м, некому было, а во время оккупации пропали все документы, и теперь, кто знает, сколько времени потребуется, чтобы оформить.
— Сколько процентов берёт с вас эта бандерша? — кивнул Алёша в сторону красномордой.
— Двадцать пять. К тем и направляет клиентов. А я даю только пятнадцать. Так допускает только тех, у кого денег-то либо на борщ, либо на чай с хлебом.
— А вы бы ей не давали вовсе.
— Попробуй! Вон у неё шпана какая. Свиснет, так все горшки наземь вывернут. Главный тот вон, безрукий.
— Молодой. Видать немцы за воровство руку оттяпали?
— Точно. Героем ходит. Пострадал от оккупантов. Как инвалид войны в роде.
— Угм… — промычал Алёша, дожевывая бигос и озорно стреляя глазами по сторонам.
— А ты, миленький, на фронте никак ногу-то потерял? — поинтересовалась молодуха, глядя на алёшину деревяшечку. — Отвоевался?
— Из плена. Отвоевался. Теперь надо кое с кем посчитаться. Должок есть у меня.
— Откуда ж ты родом?
— Здесь родился. И до войны тут жил…
— Ой-йой, никак твои в Бабий Яр попали? — внимательно разглядывая Алёшу спросила молодуха с сочувствием. — Ежели нет у тебя никого, пойдём ко мне. Место найдётся.
— Спасибо, милая. Если надо будет, разыщу. А вот это передай своему Кольке. — протянул Алёша плитку французского трофейного шоколада.
— Спасибо, сердешный. Да как же ты найдёшь меня? Ведь не знаешь, как зовут и где живу?
— На Дмитровской. В 17-м номере. Во дворе. Звать Шурой. Так?
— Так… — растерянно улыбнулась молодуха.
Однако, в это время к ней подошел артиллерийский сержант и попросил накормить его, за ним ефрейтор, за ефрейтором — лётчик, младший лейтенант и ещё трое…
В пять минут весь шуркин товар с шутками в адрес хозяйки и похвальбой её кулинарному искусству перекочевал в желудки солдат.
