Красномордая не упустила из виду успех шуркиных обедов и шушукалась в стороне с одноруким. Алёша заметил «маневр» противника и, улыбнувшись, повернул голову вправо, откуда, прокладывая мощной грудью дорогу сквозь толпу, как танк, двигался невиданных размеров мышастой масти датский дог. Поскольку он это делал деликатно и деловито, как бы извиняясь за причинённое неудобство, его продвижение в толпе воспринималось как-то само собой разумеющееся, обыденное, ведь толкучка потому и называется толкучкой, что в ней толкаются. Когда дог появился перед прилавками обжорки, Красномордая стояла к нему задом, нагнувшись к своей объёмистой кошелке, доставая оттуда четверть с самогоном. Пёс подошел к могучему заду Красномордой, понюхал, отвернулся и, подняв правую заднюю ногу, покачивая яйцами, брызнул на её необъятную спидныцю. В этот момент его заметила Красномордая. Её лицо исказилось от ужаса. Она упала на четвереньки и завопила дурным голосом на весь Евбаз:
— Ой, людонькы, рятуйтэ-э!!
Сулея скользнула из её рук и, глухо охнув, рассыпалась. Содержимое разлилось по мостовой, издавая зловонный запах сивухи.
Кобель посмотрел на неё, сморщился, обнажив громадные зубы, и рявкнул, как дьякон на службе так, что тарелки жалобно звякнули на прилавке. Баба со страху села в лужу самогона и её спидныця промокла не только от самогона. Она уже не кричала, а жалобно, на одной ноте скулила.
Затем пёс подошел к Однорукому, застывшему, как столб с выпученными глазами и отвисшей челюстью. Также его обнюхал и, пометив, как и Красномордую, рыкнул своим страшным рыком.
Толпа, сначала застывшая в изумлении и страхе, вдруг встрепенулась, как бы освобождённая от ожидания тяжкого жребия, с радостью и энтузиазмом людей, спасшихся от кораблекрушения, сознавая, что не их коснулся карающий перст судьбы.
— Су-у-ка-а!! — кричали из толпы, — Нашел таки хахаль! И обох наказав!! Ха-ха-ха-а-а1.. — Страшный, злой жеребячий гогот толпы, не знающей пощады, повис над площадью…
Говорят, ни Красномордая, ни Однорукий более на Евбазе не появлялись.
Пёс неизвестно куда исчез, впрочем, также, как неизвестно, откуда появился. И никто никогда его больше не видел.
Шурка вернулась домой, нашла в верхнем ящике комода неизвестно как там оказавшуюся давно утерянную похоронку…
А тем временем Алёша легко прихрамывая шел по Дмитровской к Лукьяновке, направляясь в конец Дорогожицкой, где за старым еврейским кладбищем, начинался, ставший известным всему миру, Бабий Яр. Последние дома на Дорогожицкой остались позади. Справа, за обломками когда-то изящной ограды из кованых железных прутьев — развал памятников и надгробий с причудливой вязью еврейских текстов, увенчанных звездой Давида. Это всё, что осталось от кладбища… Не было пощады и мёртвым. Вот и яр. Песчаные осыпи кое-где поросли скудной травой… Уголь… Древесный уголь…, кости… человечьи… Кусок маленькой черепной коробки… Края обломков кости обуглены… Хилые ростки полыни… Опять кости и уголь… Ржавый ключ от квартиры. Не придёт в неё больше её прежний хозяин. Медленно бредёт по дну оврага Алёша, тяжело волоча правую ногу. Опять детский череп… Сквозь пустую глазницу пробился росток полыни… Обгорелый протез. Низкое белое небо… В ушах звон и лай… Запах тлена и гари… Что это? Залп! Ещё залп!! И ещё!!.. На соседнем военном кладбище отдали честь очередной жертве войны… Алёша бредёт низко опустив голову. Деревяшка глубоко зарывается в песок… Безграничный белый песок, перемешанный с углем и костями, орошенный кровью… Никто, никто не ушел… Кто ушел, тех выловили и привели сюда вновь… Орднунг, порядок… Приказ есть приказ. Впервые Алёша понял весь ужас происшедшего. Ясно, как в кинематографе увидел, ощутил всё, что тут произошло в конце того сентября, что происходило в Понаре, Симферополе, Бердичеве, в бесчисленных маленьких местечках тем страшным летом, что продолжало происходить в Польше, Германии, Чехословакии — в многочисленных лагерях. Впервые он ощутил себя частицей, сыном этого народа, понял, что мог разделить судьбу тех, чьи обгорелые кости не хотела принимать эта земля…
По разному относились к Яру жители города. Их предки и они сами привыкли к погромам своих соседей-иудеев. В конце концов, это была традиция, корни которой восходили к ХІІ веку! Как маскарады или корриды. Погромы, ритуальные процессы были прочно вплетены в тысячелетнюю историю города. Среди расстреляных были их знакомые, даже друзья, жены, дети… но они, в конце концов, смирились, привыкли… — ведь это были всё-таки жиды…
Возвращаясь в город, Алёша подсел в кабину попутного студебеккера. Город пуст. На улицах тишина. Изредка покажется прохожий. Вся жизнь города сосредоточена на его базарных площадях. Студебеккер, звеня мощным мотором и громыхая решетчатыми бортами, несётся по древним булыжникам мостовой сначала длинной Дорогожицкой, потом Львовской и Большой Житомирской к центру, где на бывшей Думской площади и Крещатике вздыбились безглазые останки зданий и барханы битого кирпича, пронзённые ржавой изогнутой сталью балок.
