— А потому, Виталий Христофорович, религия предписывала тем своим служителям и пастве, кто не может в силу своего развития или способностей постичь всю глубину её назначения — слепую веру. Откровение озаряет немногих. Что же касается «чудес», то они не более, чем наглядные пособия, впрочем, также, как и театрализованная литургия, выдержавшая многовековое испытание временем, — для укрепления веры, как вы изволите называть, в массах.
Кстати, о чудесах. Для человека чудесно всё то, что он не может объяснить сейчас. Но многие «чудеса» перестают быть «чудесами» с расширением знаний и умения человека. Для вас чудесно было выступление иллюзиониста в цирке до тех пор, пока вы не увидели, как этот малый из третьего барака проглотил ложку не хуже артиста, чтобы не идти в тайгу.
Впрочем, уже поздно. Пора нам расходиться. Эх, не плохо бы сейчас кофейку. Настоящего. Ободрить старые косточки.
И тут все три приятеля почувствовали лёгкий аромат свежесваренного кофе. Над жестяными кружками поднимался едва заметный пар.
— Что за чертовщина! — воскликнул Дед.
— Не чертовщина, а чудесное проявление божьей благодати! Бог послал! — заключил отец Афанасий, принюхиваясь и пробуя на язык жидкость в кружке. — Настоящий!
— Знаете, я начинаю верить, что старший лейтенант Шмат не стал жертвой мистификации, и этот, как его, Шалавый действительно мочился бензином, — заметил спокойно кап-три, прихлёбывая чудесный напиток из кружки.
А с начальником режима кустового лагеря старшим лейтенантом Шматом и расконвоированным уголовником и сексотом Шалавым произошло вот что.
Недели две назад, в самом начале февраля, как раз между двумя штормами, послали Алёшу в Тамбовку к завбазой рыбкоопа Кольке Шустрину, бывшему зэку, а ныне поселенцу и всеми уважаемому человеку, за красками для оформления красного уголка и росписи столовой.
За примерное поведение и тихий нрав Алёша уже второй год был расконвоирован и пользовался доверием начальства. К тому же, куда мог убежать зимой инвалид на одной ноге? Тут и летом-то один путь к людям — на реку. А там — все друг друга знают, без помощи далеко не уйдёшь. На пристанях и параходах — патрули. Сразу заметут.
Надев свой бушлатик, ватные штаны и валенок на левую ногу, подвязав старое голенище от кирзового сапога над потрёпанным ботинком протеза на правой, Алёша топтался у вахты, ожидая, когда Иван Чох, — ни то конюх, ни то почтальон тамбовской почты, закончит свои почтовые дела и отправится в Тамбовку, прихватив и его в просторные розвальни.
— Чо, Лёха, зазяб? Садись, счас Машута мигом домчит.
Алёша удобно устроился в розвальнях, зарыв левую ногу в сено.
— Н-но, милая, причмокнув по-ямщицки, тронул вожжами заиндевевшую на морозе кобылку Иван. — Никак опять к Кольке начальство снарядило?
— К нему.
— А по какому случаю? — поинтересовался Иван.
— За краской.
— А-а, — понимающе протянул Иван.
Кобылка бодро трусила по заметеной дороге, стараясь попасть в старые свои же следы, которые она проложила два часа тому назад, доставляя свою нетяжёлую поклажу — небольшой мешок с почтой в лагерь. Мороз отпустил. Воздух прозрачен. Ни дуновения ветерка. Маленькие заснеженные ёлочки то подбегали к самой дороге, то отступали, уступая место мелкому чернолесью. Между осинами петляли заячьи следы. Полозья монотонно поскрипывали. В такт шагу у кобылки ёкала селезёнка. Иногда она замедляла шаг, деловито приподнимала хвост и извергала на дорогу дымящиеся желто-коричневые яблоки, обдавая тяжёлым духом утробы седоков.
— Но-но, не балуй, — вертел головой Иван.
Иван — мужиченка на вид так себе. Маленький, худенький, щербатый, с недельной щетиной на щеках. Лет ему было немного за сорок. Работал он на почте не потому, что ему нужно было заработать на пропитание, а более потому, что любил лошадей. А эта маленькая лохматая лошадёнка Машута, пожалуй, единственная была во всей Тамбовке. Да и к тому же, какая там работа! Раз в три дня встретить «поезд» и забрать почту. А то — подобрать мешки, которые сбросят на лету через раскрытую дверь самолёта Ан-2, который только-только появился в этих местах, или забрать почту с аэросаней, курсировавших вдоль берега реки по льду. Зато Машута — всегда при нём. Съездишь туда — сюда, поговоришь с людьми, иногда и выпьешь за компанию. Не любил Иван одиночества.
