Жил он вдвоем с чалдонкой Прасковьей, прихваченной им из-под Читы, когда Иван возвращался домой из Варшавы ранней осенью 45-го. Не устояла Прасковья перед нарядным подхорунжим Войска Польского и поехала с ним на Амур, в Тамбовку. Избёнка у Ивана была небольшая, но аккуратная. Банька была на подворье, в хлеву жевала сено корова, сыто рокотал боров Васька, а в огороде щипала, что попадёт, коза Маруха, предназначенная на сдачу в счет налога как мясопоставка. Прасковья была хорошей хозяйкой. В огороде у неё вызревала картошка, огурцы, капуста и другая огородная зелень. Хоть и поругивала она Ивана, если он без видимой причины иногда приходил навеселе, однако до ссор у них не доходило. В доме всегда были рыба, мясо, овощи и картофель. Заработанных денег хватало на хлеб, соль, сахар, какую-нибудь крупу для кур и прочую бакалею, включая и бутылочку казёнки раз в неделю. К тому же у Ивана всегда кто-нибудь квартировал. То ли кто из леспромхозовских, то ли из геологов. А то и офицер из части, которая крутила на околице Тамбовки рогатые антенны. Если Алёшу посылали в Тамбовку по каким-либо делам, он всегда норовил ездить с Иваном. Туда и обратно. Да и Иван любил, когда у него были внимательные слушатели. А пять вёрст — путь не близкий. Есть время обменяться новостями, да и просто почесать языком.
— Чо, Лёха, не застудишь ногу-то? Небось, в такой обувке холодно, — прикидывался Иван, что забыл об алёшкином протезе. — Дак как её тебе оттяпали? — в который раз спрашивал Иван.
И Алёша в который раз рассказывал ему.
— Не-е, летать на энтих гробиках залезных, да ишо сигать с парашутом, — не-е, энто не для меня! — в который раз, выслушав алёшину историю, повторял Иван. — А вот ты послушай, как мы всем батальоном приносили присягу ксёндзу, — начинал, наверное, в десятый раз рассказывать Иван про свою службу в Войске Польском. — Понимаешь, паненки спрашивают, как так, ожел польски, а мувить по-польски пан не можэ.
Далее шли были и небылицы о похождениях бравого подхорунжего с товарищами по плутону ланчности другего полку пехоты Войска Польскего.
Короткий февральский день спешил к финишу. Диск солнца, наколовшись на острые вершины елей и лиственниц, готов был свалиться за синеющую в далеке за Амуром сопку Шаман.
Вот и переезд, а за ним дорога переходила в главную улицу Тамбовки, которая другим концом упиралась в реку. Как и всякая главная улица, она называлась именем Ленина, в отличие от другой, Набережной. Вдоль главной улицы стояли вполне добротные избы коренных жителей Тамбовки, управление участка леспромхоза, сельсовет, правление рыболовецкого колхоза «Светлый путь», магазин рыбкоопа, возле которого толпились вербованные леспромхозовские рабочие, собиравшиеся отметить получение расчёта за январь.
Возле переезда на путях замер «поезд», состоявший из двух двуосных теплушек, двуосной платформы и двуосного же пассажирского вагона ни то третьего, ни то четвёртого класса. Вагончик был когда-то зелёного цвета с сохранившимся на боку немного облезлым двуглавым орлом Императорских железных дорог. Сосульки свисали с крыши вагона причудливыми гроздьями почти до самого полотна. Окна были покрыты полупрозрачной коркой льда, утолщающейся к низу. Такой причудливый вид он имел потому, что набитый до отказа рабочими леспромхоза, путешествующими от одной делянки до другой, или жителями Тамбовки, отправляющимися по своим делам в Комсомольск либо обратно, натапливался до такой степени, что снег на крыше вагона подтаивал, и талая вода стекая намерзала громадными серыми сталактитами. Поодаль стоял отцепленный паровоз серии «Щ» с длинной стефенсоновской трубой, тоже, видно, не крашеный со времён Верховного правителя, с еле заметным номером на будке машиниста и таким же, как на классном вагоне двуглавым орлом. Паровозик был пуст и уже еле дышал.
— Вот, падлы, опять заморозют паровоз, — проворчал хозяйственный Иван. Он не мог спокойно смотреть на любую бесхозяйственность. Такая уж у него была натура. Хозяйственная. Но он не был хозяином даже Машуте. — Наверное, опять у Настасьи Коняевой «чай» потребляють. Почитай, раньше завтрева их хрен кто оттедова выковыряет. — Заключил своё «следствие» Иван. — Ну, чо, Лёха, поехали до меня. У Параши сёдни щи да кета варёная с картошечкой. А под неё не грех бы и того. Есть у меня припрятанная в баньке беленькая, да одному ж не удобно. А так с гостем — можно. Параша ворчать не будет. Посидим, потолкуем, а завтра ты свои дела справляй. Вечером побанимся в честь субботы. А ты раздобудь у Кольки бутылочку. Примем её после баньки. У него, гада, там всё есть в превеликом достатке. Нехай поделится. Небось, уж баржу, что осенью затопил, списал. Потому как Нюрка в магазине липкие конфеты продаёт. А Фенька Шишкина, што у ево на базе ошивается, приволокла домой мешки с-под муки. Корку мучную отрываеть. Пустить потом под картошку.
Через десять минут оба сидели в тёплой кухоньке, и Иван весело рассказывал Параше, какого «агромадного» зайца видел он утром, пробиваясь сквозь заносы к лагерю с почтой.
