— Э-э! Не прав ты, Анисин, — вступил в беседу Николай. — У пса хоть и умный, преданный взгляд, однако он ведь — раб! Раб человека. Как хозяин отдрессирует пса, таков он и будет. Захочет, чтоб рвал, — он тебя будет рвать, охранять, — будет охранять, гнать, — будет гнать. Учти, за кусок хлеба, за ласку хозяина! Истинно — раб! А кот? Верно говорит дед — свободная тварь! Он сам себя кормит. Даже одолжение тебе делает, что мышей в твоём доме выводит. Не-ет! Гордое животное, самостоятельное. Как далеко не всякий человек. Во!
Слушай, дед Кондрат, а отчего это у него такое имя странное?
— Почему странное, никола? Имя, как имя. Как у всякого кота. Имя человечье.
— Нет. Я не о том. Ежели кот, то зовут обычно Василием, если кошка — Муркой. А у тебя кот — Семён. Сёмушка. Чудно!
— Это я его в честь мово давнего друга молодости назвал. Был у меня такой. Семён Михалыч.
— Уж не Маршал ли? — хихикнул Анисин.
— Он самый.
— Ну, даёшь, дед! Что ж ты тут сидишь сиднем со своим Сёмушкой, если у тебя легендарный герой Гражданской войны в старинных друзьях ходит?
— Постой, постой, дед, что-то ты мне эту мсторию не рассказывал. Расскажи-ка, расскажи, — оживился Шустрин.
— Отчего же, можно и рассказать. Всё одно гостей надо развлекать, пока уха в ведёрке будет бурчать да зреть.
Мы ведь с Семён Михалычем, Николка, с одной станицы. Можно сказать, вместе гусей пасли да по чужим садам лазали. Бо-оевой он хлопчик был. Уж тогда атаманствовал. Вместе и на службу в армию пошли. Служить попали в драгунский полк. Гвардейский. Потому как не состояли в казачьем сословии. Однако Сёмушка не уступал по удали никакому казаку. Начальство скоро его заметило и пошел он быстро в гору. Унтерские лычки только успевал нашивать. Хоть и крут он был с рядовыми, но справедлив. В увольнение от службы по воскресениям ходили вместе. Всё ж земляки. Я к тому говорю, што тоже был уже унтером, но младшим. Понятно, и по кабакам, и по бабам — всё разом. Бывало, я его волоку в казарму, а то он меня, если переберём не в меру.
А как началась война, да наш полк отправился в действующую армию, тут Сёмушка и показал себя. Почитай, не было в полку храбрее и отчаяннее рубаки, за что отмечен был четырьмя крестами. Стал Сёма заслуженным полным кавалером ордена Святого Георгия Победоносца!
— Что это значит, дед Кондрат? — спросил старшина.
— Это, служивый, поболе, чем зараз Герой. Ба-альшие привилеи давались полному Георгиевскому кавалеру! Даже обер-офицеры и генералы ему первые честь отдавать должны были. Во!
— А ты-то, дед Кондрат, заслужил чего на государевой службе?
— А как же. Георгиевский крест и две медали. За храбрость. Однако, слушай, служивый, и не перебивай.
В конце шестнадцатого года, кажись, в декабре, ни то в ноябре, точно не помню, — ранило меня. Пока болтался по госпиталям, туда-сюда, произошла, эт-та, — революция. Разошлись наши пути с Сёмушкой. Покудова я добирался домой, в станицу, — переворот в Питере совершили большевики. Конечно, по всей Расеи заворушка пошла. Кто за большевиков, кто за казаков. Вы это знаете.
Прибыл я в станицу. Там тож черт не поймёт — кто за кого? Друг дружку бьют, сводют счёты.
Сёмушка к тому времени уж пошалил окрест станицы. Собрад отряд и атаманствовал. Поначалу некоторых казаков пощупал за старые и новые обиды. Однако, вскорости ушёл с отрядом на полночь. Это уж было в 18-м.
А в 19-м, как генерал Корнилов обосновался в Екатеринодаре, стали собирать по всем станицам служивых в белую армию. Добровольческая называлася. Ну, конечно, не все там были добровольцами, но офицеры — все. Замели и меня. Как откажешься? — Боевой унтер-офицер, отмеченный наградами! Воевал справно. В корпусе генерала Мамонтова. Осенью началось наступление. Быстро шли на-рысях к Москве. Офицеры уж уговаривались, в чьей ресторации будут кутить, как комиссаров развешают на фонарях. Однако, видать, генералы обмишулились. Побили нас знатно под Воронежем. И кто же? Сёмушка! Семён Михалыч. Сказывали ещё раньше, будто ни то казак, ни то какой другой младший чин командует у красных кавалерийским корпусом. Стало быть, генерал. Но никто тому веры особой не давал. И я не верил. Даже, когда вспять повернули мы конские морды и то не верили.
Да-а… Так вот, добежали мы до самого моря. Под Новороссийском попал я в плен. Взяли нас красные сонными. Приустали и заснули. Оно всегда так — кто гонит, тот вроде бы и сил себе прибавляет, а кого гонют — у того ни сил, ни пота не хватает. Вот так-то.
Стало быть, стоим мы, кто как — кто без рубахи, кто без сапог, а вокруг красные. Кони у них справные, оружие тож. Одеты, правда, кто как. Не армия — сброд ушкуйников.
— Но-но, дед! А будёновки, а шинели с этими, как их, полосами поперёк? — возмутился Анисин.
— Ты слушай, шо я тебе говорю, милок. Може всё это и было, но потом. А тогда не было. Сам Семён Михалыч и все ево командиры и комиссары одеты-то были кто во что.
— А ты что, видел его тогда?
