— Не-а… С Красной Армии. Через неделю, как война закончилась. Из самой Германии. Что ж ты думаешь, я, как ты, тут дежурил всю войну? Не-а. Я от самой границы топал до Волги, а потом до Берлина. Ну, не совсем до Берлина, но под Берлином был. Войну начинал младшим командиром в артиллерийском отдельном противотанковом дивизионе. Закончил старшиной. Заведовал продовольственно-фуражной службой отдельного истребительного противотанкового полка. И учти — ни разу не был ранен! Даже не оцарапало!
— Знать, на роду тебе, Николка, было написано! — заметил дед Кондрат.
— Шустрил, видать, по тылам. Недаром фамилия такая, — хихикнул Анисин.
— Ничуть. Особливо в 41-м или 42-м. Командующие фронтами даже в атаку ходили. Где фронт, где тыл, — одному Богу было известно. А ежели ты в танковых истребителях воевал, то тут все, почитай, на самой что ни на есть передовой воевали!
— Что ж ты сразу стал младшим командиром?
— Я ж до войны ещё кончил кооперативный техникум. Был самый грамотный из призыва. В две недели меня обучили и сунули треугольнички в петлички. А стрелять по танкам прямой наводкой — мудрёное ли дело? Главное — в штаны со страху не наложить, когда на тебя сунет танк, да следи, чтоб расчёт не разбежался. Сумел с первого выстрела из сорокопятки перебить гусеницу либо заклинить башню, — ещё живой, нет — в рассыпную. Раздавит. Знаешь, как в народе сорокопятка называлась? — Смерть фашизму — пиздец расчёту! Верно я говорю, Алексей? Ты ж, кажись, тож в противотанковой артиллерии воевал?
— Похоже, — улыбнулся Алёша.
— Ну и скоко ж ты подбил танков за войну? Или с самого 41-го наркомовскую норму отмеривал? — ехидничал Анисин.
— Почему ж. К наркомовской влаге меня приставили уже за Днепром, в 43-м. А так — воевал, как все. Лично я подбил три танка и четыре транспортёра. А сколь машин — не считал. Может и больше подбил бы, да стал старшиной батареи. Это сразу после Сталинграда.
— И где ж твои награды? За танки, небось, должны ж были тебя отметить.
— Вот чувствуется, Анисин, что ты воевать-то начал в 45-м. Знаешь, какие нормы установили. Что за танк, что за два, а что и за три полагалось. Эти-то нормы мы устанавливали в 42-м да 43-м. На западе. И отмерялись они кровью. Кто ж в 41-м думал о наградах? Только бы победить. Как дым с него повалит, — так тебе этот дым пуще ордена был. А награды были. Законные. Только кто дал, тот и взял.
— Чо, проворовался? — не унимался Анисин.
— Ни к чему тогда это было, — невозмутимо продолжал Шустрин. — Бои тогда шли жестокие. Кто знал, доживешь ли до конца войны. Мы с юга Берлин блокировали. За последние две недели войны расход личного состава достиг процентов тридцати. Так что довольствия было в пребольшом избытке. Да ещё к тому добавь трофейный харч и прочее шмотьё. Европа ведь. Многие-то и слыхом не слыхали о вещах, кои впервые увидели за кордоном. А «сгорел» я, можно сказать, за свою жалость к землякам.
— Как так?
— А вот так. Где-то в июне на станции, где мы стояли, как она зовётся — запамятовал. В общем, какой-то там ни то дорф, ни то бург, — всё в голове перемешалось. Словом, на станции грузили в эшелон наших бывших пленных. Худющие, оборванные, видать, не сладко им пришлось. Жалко смотреть было на них. Каждый понимал, что вполне мог оказаться на их месте. Да. Так вот, грузили их в эшелон, охраняли энкавэдисты. Сказывали, повезут домой, но допрежь в фильтлагере выяснят, кто есть кто. Ну и стал я при поощрении своих ребят раздавать им избытки харчей и обмундировки. Прямо с машины. Подогнал студер и раздаю — банки с тушонкой, с маргарином, галеты, пшено, разное баловство консервированное американское и, конечно, сапоги, шаровары, гимнастёрки, правда, БУ. Тут энкавэдисты под узду меня — «На каком таком основании, мол, вмешиваешься не в своё дело?» — Понятно, ребята меня отбили. Не без того, чтобы некоторым энкавэдистам не намяли рёбра. Не любили их в армии. Помнили ещё заградотряды. Досталось даже ихнему старлею, командиру. Дисциплина-то была не очень сразу после войны, особо у иптаповцев. Считались почти, как штрафники. А потому не давали себе наступать на мозоль.
Раздал я всю машину и уехал к себе на квартиры.
Неделя уж прошла после того случая, а может и боле, не помню. Только вызывает меня «особист» — «Был такой случай такого-то числа?» — спрашивает меня. — «Был, — говорю, — что тут скрывать». — «Плохи твои дела, Шустрин. Поступил на тебя сигнал от командования спецвойск НКВД, и потому ничего хорошего тебе не светит».
Взяли меня под стражу. Назначили расследование. А я и ухом не веду. Сижу на немецкой губе и не подозреваю, что мне за это благотворение дальнюю дорогу клеют. На дознании всё, как есть выложил. Следователь, капитан из военной прокуратуры, обходительный такой, вежливый. Всё меня американскими сигаретами угощал. На пачке — верблюд. Видел я их ранее, но не курил. Они больше шли для довольствия высшему комсоставу и лётчикам. А я обходился «Казбеком».
Так вот, капитан этот всё записывает, хвалит за искренность. Я ему, конечно, протоколы подписываю и ничего не подозреваю.
