Максимилиан Босфорца не позволил развеять прах пасынка по ветру, как того требовали ардские обычаи. Роксан пошёл на уступки, понимая того, кто глубоко внутри тоже горевал, но не имел права облачать личные чувства.
— Пока всё не станет на свои места, — передавая ему урну с пеплом, попросил граф. — После я вернусь и заберу прах сына в Константинополь, дабы упокоить его останки в семейном склепе.
— Босфорца, я так понимаю? — Рэй принял урну, чувствуя, как её гладкие бока покрываются изморозью. Это была ревность. Или же очередная слабость, потому как юноша сам понимал, что не готов лишиться столь мощной поддержки, которую он получал от Таиса, тем более в столь нелёгкие времена.
— Именно, — достаточно резко ответил Максимилиан, круто разворачиваясь на каблуках.
Только позже, тщательно всё обдумав, Рэй понял, почему граф до последнего настаивал на том, чтобы отправить тело Таиса в столицу, пока его ещё можно было до неё довезти в гробу изо льда. В Таисе Максимилиан видел себя прежнего, понимая его чувства, подмечая, что тот перенимает его опыт, идёт по тому же пути, и был этим восхищён, увлечён, одурманен. Таис стал его слабостью, неродной любимый сын, воспитанник и протеже, перед которым несгибаемый Первый советник Императора чувствовал, но не знал, как загладить, свою вину.
— Ты же уже знаешь, что произошло в карарасе, Таис? — Рэй опустился прямо на пол, сложив руки на столешнице и уткнувшись в сцепленные пальцы подбородком. — Смерть словно по пятам за мной ходит, а ты ведь когда-то говорил, что за каждым человеком приглядывает его хранитель, отворачивая все беды. Правда, — юноша усмехнулся, — мы оба тогда были мальчишками и оба замысловатым трактатам предпочитали сборники легенд и сказаний.
Рэй замолчал, сосредоточенно смотря в одну точку. Роксан сдержал своё слово, и, когда тело Таиса готовили к сожжению, омывая и окутывая смоченными в специальном растворе тряпками, нательный крест с него не сняли. Рэй нашёл его позже, чуть в стороне от пепелища, а когда обнаружил ход, принёс его сюда, надев на горлышко урны. Два белых горных снегоцвета на столике он тоже заметил сразу. Цветы только начали увядать, хотя со дня отъезда Роксана прошло уже больше недели, и Рэй, не сдержавшись, прикоснулся к ним магией. Теперь два хрустальных снегоцвета лежали рядом с урной, дожидаясь того часа, когда их заменят новыми.
— Что бы ты мне посоветовал, Таис? — со вздохом, понимая, что в никуда, спросил Рэй. — Положиться на умения Гациана и милость многоликих или же не сидеть сложа руки и ждать?
— Конечно же не сидеть, — помолчав пару минут, словно он всё же надеялся на то, что друг ответит, шёпотом произнёс Рэй, — но позволь хотя бы пару минут. Мне нужно больше уверенности, ведь ты же знаешь, что магия слабым духом не под стать.
В свою комнату Рэй вернулся, когда над Бьёрном уже сгустились сумерки. Принятое им решение, которое наверняка бы одобрил Босфорца, было нелепым, опасным и слегка сумасбродным, однако иного у Сейри не было и быть не могло.
— Неясми, — почти что шёпотом позвал Рэй, но дверь тотчас же отворилась, и молчаливый юноша склонился перед ним в низком поклоне, дожидаясь распоряжения. — Принеси мне ребёнка. Я позабочусь о том, чтобы вас никто не увидел.
Рэй это мог. Оказывается, его магия, как бы сказал Клавдий, была многофункциональной. Бури и метели — это так, для времён суровых и дел военных, в быту же его магия была довольно практична. Например, он сам мог быстро передвигаться, увлекаемый снежными вихрями, мог скрываться в снежной пелене или же, что пока было мало ему подвластно, даже следить за перемещением энареи по караресу, привязав к ним свои льдистые нити паутины. Его магия не была злом, пусть и проросла она не из ослепительного зерна благодати. Так почему эта магия, исцелившая его тело, не могла исцелять остальных? В конце концов, даже мудрый Клавдий не смог ответить на вопрос, стихийник он, менталист или же маг иного порядка.
— Положи его на кровать и оставь нас, — уже более повелительным тоном приказал Рэй, и Неясми, слегка дрожащий от потоков звенящей в воздухе магии, не стал перечить, покорно удалившись. В чём-то Рэю не нравилась эта безропотность и, как говорил Роксан, слепое подчинение, однако насильно подобные привычки из мальчишеской головы не вытравишь. Само со временем пройдёт, благо он уже видел все предпосылки для этого.
Рэй опустился на колени, рассматривая всё ещё спящего ребёнка. Не нужно было быть лекарем, чтобы понять, что мальчик совсем плох: он не дышал, а хрипел, а его хрупкое тело было таким горячим, что, казалось, коснись и обожжёшься. На промедления у юноши просто не было времени.
Он прикрыл глаза, обращаясь к своей магии, к тому истоку, которого всё это время тщательно избегал, понимая, что не сможет с ним совладать. Может, магия была привязана к его эмоциям или намерениям? На это Рэй и уповал, положив ладонь ребёнку на грудь и позволив магии течь по своему телу.
