А про себя отметила, что и изба в порядке, а значит, и тут обошлось — не учинил эльф великого разору, пользуясь безнаказанностью своей, не бесчинствовал излиха.
А коли пару плошек-горшков смёл — так и за дело, в своем он праве, а от Яринки не убудет.
Травница сердито засопела, отвернулась, загремела мисками-кружками на столе:
— Нормально!
Она помолчала, собирая ложки, зачем-то ровняя черенки в кулаке, да и бросила их обратно, на стол, призналась:
— Орал, что твое лишенько беспутное. Не сразу, правда. Сначала ве-е-ежливый такой был, только глаза недобро сверкают. Злобился, но в узде себя держал — Яринка помолчала, успокаиваясь и припоминая. — Поздоровался, как положено, в избу прошел, вежество соблюдая — по одной половице, да сразу дому поклонился. А как взялся про волшбу выспрашивать, я возьми, да и взбрыкни — я, мол, добрый господин, вчера с тобой говорить хотела, да ты слушать не желал. А ныне — я не желаю рассказывать. Тут-то он взбесился!
Травница осела на лавку рядом со мной, и длань к щеке прижала, и головой покачала:
— Матушка моя родненькая, предки всевидящие, заступники мои перед людьми и богами — как он орал! Думала, прямо в избе по половицам и размажет. Я скажу тебе, Нежанушка — в жизни я такого страха не испытывала! Думала, все — смертушка моя пришла, не исполню я долга перед наставницей своей Маланьей, а уж она до того склочная старуха, что через то мне и на том свете, в божьих чертогах, не будет ни покою, ни продыху!
Подружка-то причитала, да только я верно видела — врет она. И сама во вранье свое верит. Но я точно ведала — не спужалась эльфьего гнева Яринка. Глаза могли бы ошибиться, слух мог обмануть — но чутье меня не подводило никогда. А значит, сколько бы эльф тут не ярился, лекарка все равно подспудным чувством ведала — не тронет.
— А потом он вдруг угомонился, и эдак спокойненько сообщил, что завтра же с обыском придет. И коли найдет что запретное — тут же отпишется в Костровец, дабы меня, согласно княжьему уряду с эльфами, дозволения на целительские дела лишили.
А вот в это Яринка ещё как поверила, охотно соглашусь! Да только не испугалась, озлилась лишь. Уж это великого ума не надо быть, чтобы догадаться — достаточно лесовиковскую лекарку хоть мало знать!
— Не найдет? — уточнила я про всяк случай, хоть и твердо была уверена, что не найдет, потому как сама прятать помогала.
— Да где ему? — надменно ответствовала травница.
Выговорившись, Яринка вздохнула:
— Не тревожься, Нежанушка. Все будет хорошо. Об том разе ничего не сыскали — и нынче также выйдет.
Присела на лавку рядом со мной, приобняла за плечи. Вопросила тихонечко:
— Ты-то как прознала? Али тебя иная какая беда середь ночи из дому выгнала?
И во мне словно плотину прорвало. Я говорила — и захлебывалась словами, и спешила-торопилась выговориться, высвободить их из неволи скорее — и про Колдуна, что крепенько на сердце лег, и про две ночи — нынешнюю да прошлую, и про то, как разругалась с ним. Речь лилась потоком, точно река по весне, ото льда вскрывшаяся. Гремели, сталкивались льдины, наползали одна на другую. Вроде, и молчуньей всегда слыла — гляди ж ты, время пришло, и привычная повадка в тягость сделалась. Умолкла я, лишь поведав, как чуть не сорвалась, как без малого в драку не бросилась.
Травница слушала молча, щекой к виску прижавшись, по плечам гладила. А когда закончила я сказывать, лишь вздохнула повторно:
— Дела…
— Кто ж знал! — ответно выдохнула я.
Так мы и сидели на лавке, обнявшись. Притихшие, нахохленные, ровно воробьи, непогодой в щель под стрехой загнанные.
— Что делать станешь? — прервала задумчивую тишину Яринка.
— Вот что ранее собиралась делать — то и стану. Зиму-то за-ради Колдуна никто не отменит!
Травница смешливо фыркнула, а я продолжила:
— Я еще намедни думала в Лес наведаться, вот и не стану откладывать.
Подружка посмотрела молча, понимающе. Потом деловито уточнила:
— Что Колдуну говорить прикажешь?
— Что задумывала, то и говори! — с досадой на ее непонятливость пояснила. — С мужем замирилась, да и воротилась в семью! Маги-то завтра спозаранку опять в лес уйдут, а воротятся, хорошо, если к ночи. Это если сначала к тебе не заявятся! Когда уж там Колдун меня хватится — все следы простынут.
— Когда… — Яринка начала говорить, да и замялась, не желая вслух вопрошать то, о чем думалось.
Но я и без слов ее вопрос поняла, и ответствовала твердо, жестко даже, чтоб не заметила внимательная да чуткая лекарка, что у меня и у самой на сердце тяжело, а на душе неспокойно:
— Ныне. Сейчас, — и на ноги встала.
Она кивнула, и тоже поднялась:
— Провожу тебя, что ли…
Я кивнула, и к дверям шагнула. Сени, холодные и пропахшие травами. Порожек, низкий, вросший в землю за годы. Снег. Белый, искристый. И тропка в ем. Калитка. Все, здесь оканчивается Яринкино подворье. Обернулась к подружке, что за спиной неслышно шла:
— Все, далее не ходи.
Она кивнула.
— И… На вот, заберешь, — скинула я ей на руки шубейку.
Запрокинула голову, подставляя лицо мелкому снежку, жмурясь от удовольствия. Вдохнула глубоко морозный, чистый воздух.
