А маги уж все четверо с берега к Колдуну спустились, выстроились веночком вкруг черного провала, и замерли. Что уж они там делали — мне неведомо, да только вскоре магичка отмерла, повела легонько над полыньей ладонью раз, другой, перебирая тонкими пальцами незримые струны — и из студеной воды, черной в окаеме проруби, появились белые кости. Слав торопливо развернул там, куда не достала водица, на льду чистую рогожку — и Далена плавно опустила туда свой страшный улов. Остальные маги отмерли почти разом — Слав только успевал тканину расстилать.
Зимняя река добычу отдавала неохотно. Костяки, за пять-то лет обглоданные дочиста, раскатились на кости, смешались, движимые течением и голодными речными обитателями. Да только вот маги, поднимавшие их со дна Быстринки, не сомневаясь распределяли их промеж быстро прирастающих горок.
Но не раз и не два нырнули в стылую воду незримые снасти — и все больше и больше времени проходило, пока являлся из проруби улов. Далеконько за пять лет да пять зим раскатились влекомые током вод косточки.
Не только кости, но и вещи отдавала магам река.
Их не делили, складывали общей кучей, быстро смерзшейся в одну груду. Сперва на лед, после, как смекнули что этот улов не враз ото льда отдерешь, спустили к полынье телегу, и подымали уж прямо на нее то негодящий лук, то меч, коему река ущерба учинить не сумела, как ни старалась. То походный котел, коий мне чистить своими руками довелось, то часть доспеха…
То истлевший тулуп, то малую шкатулку — с нею возни поболе прочего было. Упрямая вещица была невелика, с ладонь всего, но в руки даваться не желала, выскальзывала из магической петли, а сеть, сплетенная чародеями, под нею просто распадалась, как стало мне ведомо из злобной чародейской ругани. Окончилось всё тем, что Тихон сходил к лошадям и принес оттуда свернутый тючком самый обычный рыбацкий бредень.
— У местных одолжил, — буркнул он на взгляды соратников. — Как чувствовал.
С ним дело пошло на лад — он не противился магии, как чародейская шкатулка, и не разваливался, стоило ему коснуться коварной вещицы.
Шкатулку эту Вепрь не отправил на телегу к прочим, а бережно обернув чем-то черным, оглушительно воняющим волшбой, спрятал у себя на груди.
Почти сразу и домой собираться стали. Добытые кости обернули рогожей, а свертки погрузили на телегу.
С трудами волшебники покончили уж когда задумчивое солнце склонилось к закату, да зависло над лесом, над макушками дерев, не спеша спускаться в колючие ветви.
Я решила, что раз так — то и мне боле незачем хвост морозить, хоть и не мерзнет он, а возвращаться в трактир, к добрым хозяевам надобно. Матушка Твердислава и так не похвалит за то, что целый день незнамо где веялась — след и меру знать.
Подгадала миг, когда ветер выдохнул особенно сердито, да и рассыпалась порошей, дала себя подхватить небесному вздоху, подхватить, понести…
Залепить лица людям.
Вепрь лишь отер снег с лица, покачал головой, да вздел рукавицы, а вот Слав браниться принялся, шкуру спустить обещаться.
Ну-ну, грозись, щенок.
Благодарен будь, что я тебя, паскудника, в этой самой проруби не притопила!
Порыв ветра сызнова поднял поземку, понес ее по-над землей, и я стала той поземкой, и сугробами, над коими она летела, и всем снегом, просыпавшимся на Седой Лес, а после стала наново сама собой — да только уже не на льду Быстринки, где когда-то пали, изошли рудой кровью хорошие люди, а на опушке Седого Леса, в густом ельнике. Здесь, под шатром черных еловых лап, схоронила я свою одежу.
Отсюда же, коль идти не мешкая, в Лесовики еще до темна воротиться можно.
Легко стелилась под ноги снежная дорожка, ветер-дружок торопил в спину — поспеши, девка, не ровен час, опоздаешь! И я поспешала.
Это ли сыграло со мной злую шутку, то ли, что в сем дому не ждала я подвоха, иль иное что — а только засаду я проглядела. И когда хлопнула, затворившись, за мной трактирная дверь, холодное железо, кольнувшее в спину, нежданным оказалось.
Злая рука вцепилась в косу, да только то излишне уж было — увидав, что в едальне творится, я и сама застыла, ровно вкопанная.
Трактир заняли чужаки. И с первого погляда было ясно, что не гостями они себя здесь числят — хозяевами.
Оружные. Наглые.
А за старшего был мой старый знакомец, с коим уже довелось разок-другой перетакнуться в зимнем лесу. И узнав его, я в единый миг припомнила и прочих, и почти рванувшись было на ворога из рук татя, ухватившего меня за косу, замерла. Удержала внутри зародившийся рык.
Не совладаю.
Был бы Пестун ныне один — так еще бы вышло нам удачей потягаться, чья вернее. Чай, не ждет он от безоружной бабы беды, и знать не знает, кто я таковская на самом деле есть. Да только он всю ватагу свою ныне привел.
Самой мне с ними не сладить.
Дядька Ждан у себя за стойкой стоял хмур и мрачен, и матушка Твердислава, бледная с лица, держалась за широким мужниным плечом.
И, верно, будь Пестун сам, уж не стал бы дядька Ждан дожидаться, пока непутевая подавальщица объявится, а давненько бы свернул супостату голову рожей к пяткам, маг он там, или не маг.
