Ох, и страшны же были снежные волки, выдернутые из-за грани опосля последней метели. В свалявшейся шерсти, сбитой, что комья грязного снега, с ребрами, что через шкуру наперечет видны, с запавшими глазами… Разбойнички, что было надумали в двери выметнуться, обратно, что твоя волна, отхлынули, да только волки, коль уж пришедмши, уходить так просто не думали, и дверь татям захлопнуть не дали.
А когда вороги обернулись вглубь трактира бежать — там их уже ждала я.
Опамятовавшийся люд, поднявшийся было с полу, прыснул в стороны. Я выщерила зубы, подняла ершом шерсть вдоль хребта, и, приопустив голову мало не до самых досок, стояла, растопырив лапы — а стая рвала тех, кто еще недавно мнили себя хозяевами здесь по праву сильного.
В груди, в глотке клокотал рык, и оттого я не сразу услышала сквозь него голос Горда Вепря:
— Хватит, Нежа.
Он шагнул ко мне — сквозь волчью свару, сквозь теплый запах свежей крови — шагнул, протягивая руку раскрытой ладонью. Чтоб коснуться, положить на загривок — и я вдруг опамятовалась. Вспомнила, где я, и что творю. Коротко мотнув башкой, рявкнув на Колдуна — не замай! — я одним прыжком выметнулась в растворенные настежь двери, вложив всю силу в этот рывок, и стая грязно-белой волной ринулась за мной, высыпалась на истоптанный сапогами двор, и, растянувшись цепью, стремительно понеслась к Седому Лесу — чтобы там, под защитой глухой чащи, рассыпаться грудами рыхлого снега.
Никто за нами не гнался. И на том благодарствую.
Я забилась под выворотень, свернулась в клубок, и, укрывшись хвостом от бед да невзгод, затихла. Мысли, которым след бы метаться заполошными птахами, рассыпались и затаились, притихли мышками, ровно и нет их.
А мне что делать — непонятно.
Что в селище возвертаться нельзя — то ясно. И лучше уж вовсе в ближайшее время и на глаза люду честному не попадаться — добрые селяне и за вилы взяться могут, за топоры, а человеком я хоть и сильна изрядно, а все ж человек, против толпы не выстою.
Что волчью шкуру я долго не удержу — то тоже ясно. Чем ближе тепло, тем тяжелее её, родимую, носить.
До первой оттепели еще кой-как перебедую, а дальше всё, край.
Значит, надо раньше решать.
Вот что, голубушка. Вольно тебе было в ловчую яму себя загнать — так пусть вольно будет и выбираться из той ямы.
Вставай-ка ты, Нежана, да и шевелись.
Зимовье заброшенное Пестун с ближними, чай, не порушили, а один только тын разметали — а без тына ты, душенька ясная, уж точно поперву обойдешься.
А дальше видно станет.
Шорх, шорх — скреб веник по половицам. Шорх, шорх.
Гостя я учуяла издаля — опосля нынешней зимы, я и в человечьей шкуре много острее чуять стала, да и слуха прибавилось. Силы же во мне и ранее изрядно было — а ныне против прежнего вдвое сделалось.
Я уверенно знала, что гость явился один. Что нет при нем ни охотничьего пса, ни добычи, с лесу взятой. И идет он налегке — напрямую к зимовью. А значит, ко мне. Всё то я загодя услышала, но занятия своего не прервала. Даже и когда стукнула тяжелая дверь, и лесовичанский староста, Горен Храбрович, прошел в горницу, обстучав на пороге обснеженные сапоги.
Я не обернулась, не склонилась в приветственном поклоне.
Шорх, шорх — скреб по половицам веник.
Гость мой огляделся по сторонам, крякнул:
— Неприютно у тебя, Нежданка. Сыро да холодно…
Печь я протапливала, только чтобы спроворить что-то съестное, а больше… На что мне? Не промерзает избушка — да и ладно.
Скарб, какой остался после Пестуна с ватагой его, я частью отмыла, частью починила, на печи сыскался старый тулуп — там и ночевала. Хуже всего было с одеждой — добыть ее было неоткуда, и я уже думала прогуляться до Ручьев, куда, может, ещё не долетели нынешние вести, да и утащить что сумею у какой-нибудь непрокой хозяйки, да не пришлось.
Выручила Ярина.
Я сморгнула, выныривая из воспоминаний.
