Гости, коих не много было по дневной поре, к вечеру успели подойти, и теперь сидели за столами. ни живы, ни мертвы — и поднять голов не смели, когда мимо прохаживались добры молодцы, не прячущие оружие в ножны.
Ворог подтолкнул меня в спину, и я пошла куда велено, неуклюже семеня, прогибаясь в спине и нелепо задирая голову, оттянутую за косищу.
И хоть горело в груди злое желание обернуться, да и выдрать провожатому моему хребет из спины, но прав дядька Ждан был, ой прав. И я умерила пыл.
Закусила губу.
И, сморгнув злые слезы, подчинилась.
Одного разу уж на рожон поперла — хватит. Ныне и умнее можно быть.
И пусть ныне ждет Пестун не снежного волка, а девку-подавальщицу, все едино — не совладать мне с ними одной. Магу до горла поди дотянись, а пока я с ним, единым, воевать буду — прочие местный люд в мечи возьмут.
Даренка с Милавой сидели на лавке подле кухни, и с ними притулилась тетка Млава, суетливо мнущая передник, а Стешка, видать, уже успевшая показать норов, скулила, согнувшись боком подле давешнего моего знакомца, любителя ткнуть палкой в бессловесную тварь, коий намотал на руку богатую девичью косу.
Я проглотила злую брань — ведь не раз ей, неумной, говорено было, чтоб помалкивала чаще, так ведь нет!
— Ходчее давай, — понукнул меня тать из-за спины, дернув за косу, и я покорно засеменила вперед.
Пискнула Стешка, когда бородатый верзила обернулся на окрик приятеля, и потянул бедовую за волосья, и матушка Твердислава, полоснув его лютым взглядом, быстро взглянула на меня, и не таясь, в полный голос обратилась к Пестуну:
— Отпусти глупую, господин, что тебе с нее, волос долог, ум короток. Вон, Колдунова девка идет, уж ее-то он всяко не обидит!
Стешка дернулась из чужих рук, и всхлипнула, и я зло зарычала про себя, уговаривая ее мысленно — молчи, дура! Уж хоть теперь молчи! Накликаешь себе беды — не обрадуешься!
Может, она и услыхала, а может, просто не поспела сотворить дури — но по знаку Пестуна наемник выпустил золотую косу, и пихнул девку в спину, а матушка Твердисава уж не оплошала перехватить бестолковую. Та дернулось было от нее, да где уж ей было совладать с хозяйкой, матушка Твердислава об том годе на моих глазах брыкливую телушку за ухо ухватила так, что та мигом смирной да послушной стала — а Стешка всё послабее телушки будет.
А меня подвели к Пестуну, и я порадовалась, что ныне мне тать, в косу вцепившись, голову задрал — у меня-то в глазах ныне не кротость со смирением плещутся. А так поди пойми, отчего у дуры-девки рожа перекошена?
А ещё, чуя щекой взгляд чароплета, корила себя за то, что поспешила, поддалась тревоге, и не учуяла засаду. А ведь стоило бы мне принюхаться как должно — и уже, небось, половину дороги до Вепря одолела бы.
А теперь только и остается, что себя грызть да надеяться, что маги, подоспев, нас, горемычных, выручат.
Горда со товарищи Пестун учуял загодя. Даже я, слышавшая лучше прочих, ещё не различила скрипа снегов под полозьями саней да перестука копыт, а чароплет уж велел своим изготовиться.
Те и изготовились.
Кто из наемников которой из баб прикрываться станет, они промеж собой загодя сговорились, а мужей, что в трактире случились, положили на грязный, истоптанный сапогами пол. Обо мне не вспоминали, здраво решив, что Вепревой бабой прекрывать след Пестуна. Зато каждый желал получить в щиты Стешку — уж больно она и встрепанная, злая, с косой, измятой в мочало, хороша была. Γлазищи синие, злые, глядели брезгливо — что то за мужи, коль они бабами от опасности заслоняются?
Не понимала, глупая, того, что для наемников да Пестуна мы все уже не живой люд, а почитай что покойники.
Я же все понимала лучше некуда. И одному только радовалась — хорошо, что ныне никакие дела не привели в трактир Ярину Веденеевну.
Как бы там ни было, а вживе они никого оставлять не думали — да я бы и сама, возьмись я вдруг извести пяток боевых магов, видоков бы оставлять не стала, не восхотела бы, чтобы сыскался такой, кто честному люду, а допрежь всего, Ковену магов, рассказать бы сумел, как все вышло-сталось.
И я взмолилась всем богам разом — пусть надоумят Γорда, пусть отведут… Да только не услышали боги моей мольбы.
Тяжко стукнула входная дверь, впуская воротившуюся ватагу магов, а с нею стукнуло мое сердце.
Стукнуло — и замерло.
— Ну, что же вы застыли, как неродные? — приветливо изрек Пестун, в ладонях коего замер яростный багровый огненный ком. — Проходите!
Кованые жала самострельных болтов все, как один, смотрели в сторону дверей, и честной люд, трактирные гости, вповалку лежали на воглом от зимней обувки полу. Болезненно, надрывно скулила которая-то из подавальщиц, прикрывая собой от Горда сотоварищи непрошеного гостя.
