Нюрка никогда не видела, как человек избивает другого человека. Дрались, конечно, мальчишки на улице. И до слез, и до первой крови. Да она и сама, не смотря на то, что девочка, в случае чего в долгу не оставалась, если кто задирался. Но было это больше не со злобы, а из желания тут же на месте восстановить справедливость. Не случайно вчерашние враги назавтра становились лучшими друзьями.
То, что она наблюдала сейчас, было настолько невероятным, неестественным, неправдоподобным, что Нюрке показалось, будто она уснула и видит кошмар. На нее навалилось странное оцепенение. Так же, как в страшном сне, когда видишь чудище, а убежать не можешь – ноги не несут.
Единственное, что смогла сделать Нюрка – это зажмурится и для верности закрыть глаза ладошками. Ей казалось, что если убрать страшное видение с глаз, избиение великана прекратиться и в действительности.
А потому Нюрка не видела, как из-за автобуса на качающихся ногах вышел бледный лейтенант. Он подошел к сержанту и тихо сказал:
– Хватит…
Юный офицер очень хорошо помнил детское правило «лежачего не бьют» и при взгляде на происходящее испытывал серьезный душевный дискомфорт. Его мутило от картины неприкрытого насилия над беспомощным, его колола острая жалость к человеку, простертому на земле, его душил стыд за коллегу, его потряхивало от пережито страха. Но сержант бросил на офицера презрительный взгляд и рявкнул вгорячах:
– Учить меня будешь, сопля зеленая?
– Вы не смеете! Я старше по званию… Я приказываю… – ответил лейтенант, но желаемого металла в голосе так и не прозвучало.
– Чего ж ты, старший по званию, за автобусом схоронился, когда я в одиночку опасного бандита брал? – с ехидством поинтересовался сержант, с шумом переводя дыхание. Он порядком запыхался в процессе «профилактики преступлений».
Лейтенант покраснел до кончиков больших прозрачных ушей и промолчал.
– В самом деле! – Подумал он с отчаянием. – Опять я растерялся… Да что «растерялся»! Надо быть честным хотя бы с самим собой. Опять струсил! Вот так придет время главного подвига в жизни, а я опять смалодушничаю! Нет. Надо закалять свою душу, чтобы она огрубела в боях и не чувствовала ни страха, ни боли. Он нахмурился и пробурчал:
– Прикрывал… В смысле, с флангов…
– «Прикрывал»! Так и скажи, что ручки испачкать было слабо́! – съязвил сержант.
– Это мне-то? – возмутился лейтенант. Да, он и в детстве не отличался большой храбростью. Но «на слабо» мог залезть в чужой сад за яблоками, прыгнуть с крыши гаража или спустить колеса соседскому «Запорожцу». Нельзя сказать, чтобы это полупрезрительное «Струсил, слабо?» сразу наполняло его отвагой. Наоборот, в его душе появлялся страх. Страх быть осмеянным. И этот страх, как правило, пересиливал другие страхи.
И все-таки лейтенант никогда не мог перешагнуть врожденное табу – осознанно причинить боль другому человеку. Даже когда по-другому было нельзя. С детства не находил в себе силы дать сдачи. Только застенчиво улыбался, словно желая разделить веселье с обидчиками, опустошавшими его карманы. Мол, все понимаю, сам бы с удовольствием посмеялся, да лоб от ваших щелчков чуть-чуть болит…
Но как же он сможет наказать этих хулиганов и второгодника Васю Болта, когда придет время? Снова не сможет поднять руку и будет лишь глупо улыбаться? Нет! Нужно тренироваться! Срочно!
Безусый офицер зажмурился и легонько ткнул лежавшего человека носком ботинка. Это оказалось на удивление нетрудно и нестрашно. Он замахнулся и пнул еще раз – сильнее. В груди поднялось какое-то необъяснимо высокое чувство: звонкое, как торжество, пьянящее, как осознание собственной силы и радостное, как ощущение безнаказанности. Словно бравурное звучание духового оркестра, оно вскружило голову, подхватило и понесло.
– Могу! Все могу! Вот вам! – в такт ударам скакали мысли в лейтенантской голове радостными белками. Он испытывал необыкновенное облегчение, как человек, который долго и в одиночестве нес свое горе, не позволяя эмоциям взять верх, и, наконец, расплакался на плече верного друга.
– Сто-о-ой! – раздался вдруг пронзительный высокий окрик. Лейтенант покраснел и мгновенно стал похож на ученика, который вместо заданной на дом параболы начертил в своей тетради обнаженную женскую грудь и был застигнут врасплох строгим учителем геометрии. Сержант же удивленно сдвинул форменную кепку на затылок и обернулся. Усатый бригадир бросил березовую дубину на землю и медленно потянул руки вверх. Нюрка за забором открыла глаза.
На краю детской площадки стоял Чапай. Грудь его тяжело поднималась и опускалась, через нос и щеку тянулась свежая царапина, штанины желтели от глины и пыли – словом, вид у него был такой, будто дед выскочил из клуба в разбитое окно и оббежал всю Слободу по периметру на карачках.
