– Важная работа! – не то спрашивает, не то утверждает Чапай. – Две недели молотком стучал, чисто дятел!
Дед Чапай в таком восторге от своего творения, что даже не ждет моей похвалы – он и так уверен, что кроме восторга, рыцарь ничего вызывать не может. Впрочем, не так уж он и заблуждается.
– И как же вы его сюда дотащили? Он ведь центнер весит, а то и все два?
– Хо, Кирюха! Это мне плюнуть и растереть! Мне любое дело по плечу – я ведь самого Ленина на тракторе катал!
Я уже изучил склонность Чапая к хвастовству, но такой поворот сюжета мне кажется излишне крутым даже для него. Чапай, уловив мое скептическое настроение, взвился шмелем:
– Не ве-еришь?!
Я покорно склонил голову и пробормотал, как нашкодивший школьник:
– Верю! Только не совсем понимаю…
– Эх ты, инкубаторский! – все еще досадует дед, но я вижу, как распирает его изнутри желание рассказать очередную небывалую историю. Он присаживается на деревянную спину Крокодила и достает папиросу.
– Был, значит, у нас в Слободе Владимир Ильич! – Чапай, выдерживая паузу, закуривает и хитро прищуривается. Я не перебиваю, а потому он продолжает. – Да не простой, а бронзовый. Аккурат вот здесь напротив клуба на постаменте стоял и на светлое будущее правой рукой указывал.
Стоял и беды никакой не чуял. Какие у памятника беды могут быть? Вот, разве, голуби несознательные обсидят… Да тут откуда ни возьмись, Горбачев в стране перестройку завел.
Но, то ли заводил против часовой стрелки, то ли заводилку не ту взял – народ у нас, как есть, с катушек съехал! Мужики в политической жизни все стали один умней другого. Собрания через день устраивают, курют и обсуждают, каким, значит, курсом страну лучше повести. А бабы, чисто муравьи, с магазинов все тащут – запасаются на случай дефицита. Кто что урвет. Моя старуха с жадности на горбу два мешка хозяйственного мыла притащила. Оно на складах почитай с довоенных времен пылилось, все мою зазнобушку поджидало.
– Зачем тебе? – говорю. – Она надулась, как бурундук и ответствует:
– Голод идет, верные люди сказали!»
– Что ж ты, – говорю, – мать, блины печь с этого мыла хочешь выучиться, али душу свою черную от грехов намереваешься отмыть?
Озлилась бабка, мыло в кладовке под замок заперла. Так оно в кладовой и лежит по сей день, мыло-то!
– А памятник? – осторожно пытаюсь я вернуть повествование в нужное русло.
– А ты меня не перебивай! Я по мылу аккурат на памятник и выскользнул. – Чапай гордо подкручивает свой командирский ус.
– В общем, был у нас тут в Слободе свой активист – на вроде блаженного. Сережка Пыжов. Нос у него был завсегда сопливый, а правый рукав у пижмака через это – вечно грязный. Через три дома по нашей улице жил. Трудился он раньше в Райкоме на побегушках. Бумажки какие-то по этажам разносил и в магазин начальству за папиросами бегал. Так вот, этот Сережка любую собранию за версту чуял! Ежели где более двух людей народу собирается, он уже тут как тут. На ящик взберется, или на чурбан какой, и речи идейные говорит. Про коммунизм с мировой революцией и про новую жизнь в свете исторических решений Партии.
Однако ж по перестроечному времени остался он без работы. Думали, поутихнет. Может, запьет хоть на недельку. Да не тут-то было. Не стало и вовсе от Сережки продыху. Орет, чисто петух на плетне. Только петух на зорьке надсаживается, а Сережка – с рассвету до закату. Да еще и ночь прихватывает.
– У нас, – кричит, – таперича демократия. А это значит, что каждому человеку право дано. А революция и мировой коммунизм – обман.
– Как же, говорю? Строили, строили, и на тебе – задом об забор?! А он отвечает:
– Вы коммунизм на людской крови строили. По колено, говорит, в ней утопли.
Чапай смотрит на огонек папиросы и грустно усмехается.
– Задумался я, жизню свою вспомнил. Поначалу мне даже обидно стало, что вышел я такой кровью обделенный. Что же это, думаю? Все люди, как люди – по колено утопли, а я – как хрен на блюде… Я-то, случалось, тоже по колено утопал. Но все больше не в крови, а в поту. И в грязи, и в снегу, и в мазуте. А, бывало, и в навозе, когда на скотном дворе работал. Но потом подумал – что с блаженного взять? Собака лает, ветер носит.
Да только Сережка не все время тявкал. Начал он со временем к памятнику присматриваться…
– Что же это, – говорит, – за безобразие? Главный кровопивец посередь площади стоит, а я – человек новой демократской породы, у его ног прохаживаюсь, чисто муха навозная? Надо, говорит, наоборот! И носом своим сопливым швыркает.
Подговорил он тракториста, Степку Карася, бутыль водки ему выставил. Обмотали они Ильичу коленки тросом и с постамента трактором сдернули. Взамен него Сережка на постамент полез.
– Буду, – говорит, – тут сидеть вплоть до полного искоренения красной чумы и наступления светлой демократической эры!
А Карась пьяный по этой вот по площади круги режет и памятник за ноги трактором тягает. Тут же из газет людишки прибежали – фотографируют, Сережке вопросы разные задают. В общем, устроили хоровод, как на Масленицу.
