– Я тебе про что толкую! – виновато просопел лже-кандидат, старательно уводя разговор в сторону от обсуждения своего поведения. – Милиционерам почет и уважение тоже законом назначены. А уважают их – через раз. Им затем и пистолеты раздали – почтение из народа добывать. Да только что это за почет – из-под пистолета? Нет, брат, почет никаким законом не назначишь!
– А с охраной – как? – повторил свой вопрос Василий. Лже-кандидат, наконец, взметнул на собеседника глаза, полные искренней детской обиды:
– А чего они? Я с имя культурно. А они мне говорят – у тя, мол, сапоги в говне…
– Действительно, такое бесстрашие перед системой заслуживает поощрения – улыбнулся Василий.
– Вот и я говорю! – обрадовался в ответ дядя Пёдыр. – Я хоть и нарушитель, а Почетный!
– Ты – это понятно. Но в других городах Почетными называют не тех, кого боятся. А, к примеру, поэтов, писателей, строителей, ученых, хлеборобов. За их самоотверженный труд.
Дядя Пёдыр наморщил лоб, обдумывая услышанное, потом отрицательно мотнул башкой и заявил:
– А я в других городах не был, только в армии. Но там, верное слово тебе скажу – награды и почет ближе к штабу раздают. В окопе – какие медали? Там только вши да пули. А если снаряд или, к примеру, мина в окоп шарахнет, так весь взвод сразу и похоронит. Бабах, и ваших нету!
Те, что в окопе были, лежат в земле безымянные, хоть и жизнь свою отдали. А тому, который при штабе ошивался, приходится специально пузо себе отъедать, потому как на грудь все медали не помещаются – дополнительный простор им потребен.
– Так то на войне! – протянул Василий. – А при других обстоятельствах…
– Не знаю, как при других. Я не был… – упрямо повторил дядя Пёдыр. – Да только у нас здесь та же песня. Труд сам по себе, а награды – сами по себе. Ты вот посуди: если какой хлебороб на пашне норму делает, то ему и вздохнуть некогда. Пашет от темна до темна. А если он вместо пахоты начнет за медалями бегать, начальство в зад целовать – какая ж у него будет норма?
– Зачем же бегать? Он вспашет, другие люди оценят. И по заслугам – почет.
– У меня мамка хлеб всю жизнь пекла… – голос дяди Пёдыра неожиданно потеплел, в нем зазвучало что-то беззащитно-детское. – На всю Слободу – в пекарне. Если заболеет, или, к примеру, выходной у ней – народ и хлеб-то не покупает. Ждут, чтобы она сделала. Даже из города за ее хлебом ездили. Другую на ее место поставь – хоть с орденами, хоть без орденов – а хоть даже и с пистолетом – все равно не тот хлеб выходит! Души в нем нет. Люди ей на улице до сих пор кланяются. Хоть и наград у ней – только ревматизм, да я, непутевый.
Василий почесал нос в глубокой задумчивости.
– Так что ж ты считаешь, что все награды и почести – надуманное дело? Что нет людей, которые носят свои ордена, медали и звания по заслугам?
Дядя Пёдыр равнодушно пожал плечами:
– А я не счетовод, чтобы считать. Для этого вы, образованные, есть.
– Ты не отмахивайся, я понять хочу! – не унимался Василий. – Вот скажи: работал человек бескорыстно, честно… Так отчего же ему почета не потребовать?
– Да как же бескорыстно, если за почет? – ехидно поинтересовался дядя Пёдыр. Василий наморщил лоб и тряхнул головой, прогоняя хмель. Дядя Пёдыр помолчал, и продолжил чуть тише, напоминая голосом басовитое жужжание шмеля:
– Ордена с медалями – дело хорошее. Да только почет – он ведь у каждого свой. Почет – то, что ты людям отдал, а они тебе каждый день назад возвращают. Одному медалью, другому благодарностью, а третьему…
Лже-кандидат глубоко вздохнул, от чего со стола слетело несколько забытых листов, и закончил не то виновато, не то горделиво:
– А третьему – страхом. Почет у других людей в груди жить должен… А если весь твой почет на твоей же груди и умещается, то это и не почет вовсе, а так – фартук… Когда у людей нету в душе ничего от тебя, им и отдать тебе нечего. Тогда от них почет только с пистолетом добудешь. Или вот с кулаками. Да и то не всегда…
Василий изумленно посмотрел на лже-кандидата, поставил чашку на стол и уважительно шепнул:
– Так вот ты, оказывается, какой!
– Какой? – усмехнулся дядя Пёдыр и вдруг посмотрел на Василия совершенно трезвыми глазами, в которых отразились и боль, и надежда:
– Вона уже какой лоб здоровый. А ума нет. Пью и гуляю. Гуляю и пью. Мамка плачет. И я, бывает, всплакну. Уже совсем решу жизнь новую начинать. День держусь, два. Три даже. А потом – пропади оно все пропадом. Снова пью. Вот кто я после этого?
– Сволочь! – прозвенел вдруг в наступившей тишине голос краеведа Пилюгина. Окончив свои зарисовки, он вернулся к реальности и немедленно доложил о результатах работы. Правда, сделал он это далеко не в самый подходящий момент.
– Че-во-оо? – прогудел дядя Пёдыр, чью меланхолию как ветром сдуло.
– Сволочь! – радостно повторил Пилюгин и показал ему листок бумаги, исчерченными немыслимыми завитками.
– Я?
– Надеюсь, что и вы! – Пилюгин улыбнулся, обнажив свои длинные верблюжьи зубы. Дядя Пёдыр рыкнул и, размахнувшись широко и очень стремительно, прямо через стол заехал краеведу добротную оплеуху.
