– А! – безмятежно воскликнул скульптор. – Художника каждый обидит! Но так даже удобнее. В мастерской художник проводит значительно больше времени, ведь рабочий день творца не нормирован! Кроме того, в мастерскую приходят гости, собираются друзья. Творческая атмосфера особенно притягательна…
Раздайбедин сделал серьезное лицо и, подражая интонации Сквочковского, многозначительно произнес:
– И благодаря этой атмосфере, каждая мастерская имеет свое лицо и может многое рассказать о ее владельце!
С этими словами он катнул ногой пустую коньячную бутылку и вышел на середину помещения. Оглянувшись, он все отчетливее ощутил необъяснимый зрительный дискомфорт. И вдруг догадался. Его взгляду не хватало… скульптур. В самом деле, случайный посетитель мастерской ваятеля вправе рассчитывать на созерцание жизни, застывшей в глине, гипсе, терракоте, мраморе и бронзе. В мастерских обычно прямо на полу, воль стен на полках, на специальных вращающихся станках, подиумах или случайных тумбочках и верстаках – иногда целиком, иногда запчастями – размещаются детища скульптора, поражающие разнообразием размеров и поз.
В мастерской Сквочковского тоже были многочисленные стеллажи и станки. Из углов противопехотными заграждениями топорщились каркасы, проволока, мешки с гипсом и прочие подсобные материалы. Любая горизонтальная поверхность была занята всевозможным скульптурным мусором – от комочков пересохшей глины до готовых произведений. Но вот эти самые готовые произведения почему-то не производили на Василия впечатления скульптур. Не смотря на наличие всех необходимых компонентов и относительное соблюдение пропорций, все эти нимфы и купидоны, Венеры и Аполлоны почему-то казались Василию обычными глиняными и металлическими глыбами. Вместе с тем, каждая из скульптур почти пугала его чем-то до боли знакомым и ранее виденным. Чем – он не мог сообразить.
Сделав несколько шагов, Василий остановился напротив гипсового изваяния и начал его пристально изучать. Если разговор о половой принадлежности вообще уместен по отношению к скульптуре, то пол, несомненно, был мужским – на это косвенно указывали отсутствие пышной груди, лысина и объемный фиговый листок на причинном месте. Определиться с остальным было сложнее. С первого взгляда Василию показалось, что статую раз и навсегда скрутил жестокий приступ радикулита. Казалось, несчастный гипсовый мужчина, ощутив внезапный прострел острой боли, попытался опуститься на одно колено, чтобы облегчить свои страдания. Но очередной спазм не дал ему довести задуманное до конца. В пользу этой версии говорили и гипертрофированно вспученные кубики брюшного пресса, и беспомощно разбросанные руки. Левая бессильно упала куда-то на уровень колен, а правая, откинутая назад, судорожно сжимала неизвестный округлый предмет – возможно, гигантскую таблетку обезболивающего. Однако, не смотря на мучительные страдания, гипсовая физиономия изваяния выражала сосредоточенную мудрость. Глаза, полные Великого Ничего, с прищуром смотрели вдаль, а губы складывались во всепрощающую улыбку.
– Вижу знатока! – с плохо скрываемым самодовольством воскликнул Сквочковский. – Знаменитый Дискобол древнегреческого скульптора Мирона. В моем, собственно, исполнении, но… Я считаю, хорошо, если в мастерской есть образцы античной пластики. Они как камертон создают высокую ноту для творчества…
– Редкий образец эстетически совершенного и органически завершенного произведения ваятельного искусства! Очень редкий! – саркастически произнес Василий и поинтересовался: – И какой нынче спрос на ремейки античности?
– Да как вам сказать… – горестно всплеснул руками скульптор, – Такие уж нынче времена, сами знаете! Падение нравов, засилье пошлости. О каком искусстве может идти речь, если систему государственного заказа подменяют собою такие вот, с позволения сказать, меценаты, как уголовник Брыков!
Василий рассеянно слушал, двигаясь вдоль полок и стеллажей.
– Наличие заказов от государства – есть индикатор потребности нации в искусстве, разве не так? – рокотал скульптор, и голос его набирал силу, по мере того, как пустела пивная банка. – Ведь раньше-то, раньше, а?! Кипела работа! Как с конвейера, творения сходили. А теперь – что? Я вынужден осваивать малые формы – лепить русалок с пятым размером бюста для частных бань, и пошлых купидонов для будуаров! Я, потомственный художник-монументалист!
Василий согласительно хмыкнул, пытаясь сообразить, кого ему напоминает купидон с ямочками на щеках, призывно вскинувший руку над головой.
– …дед начинал лепщиком на императорском фарфоровом заводе, а прадед по деревням печи ладил, то есть, тоже работал с камнем и глиной… – жизнерадостно повествовал Андриан Сквочковский. Василий же невнимательно кивал, разглядывая очередной шедевр с полки – мощного коня с коротким грушеобразным туловищем, расширяющимся к крупу, и длинными суставчатыми ногами. Жажда сурового подвига, граничащая с маразмом, застыла на одухотворенной конской морде, которую из-за густых командирских бровей хотелось назвать, все-таки, лицом.
