И изо всех оставшихся сил шарахнул железным прутом по неведомому врагу. В изнеможении опускаясь на пол, поэт с удивлением отметил, что глиняное изваяние застонало совсем как человек и выругалось не менее колоритно, чем до этого литератор. Оно заметалось по мастерской, сокрушая все на своем пути, и ринулось к раскрытому под самым потолком окну. Из-под серого савана вылезли какие-то черные клочья. Шашкину показалось, что оживший монумент превращается в огромную серую галку с черными перьями на хвосте. Эта жирная гигантская птица грузно подпрыгнула и взмахнула своими зловещими крылами. Но взлететь у нее почему-то не получилось. Тогда, зацепившись крыльями за высокий подоконник, птица начала с трудом подтягиваться, помогая себе когтями на ногах. Но когти вдруг оказались упрятанными в лакированные туфли. Они буксовали по стене мастерской. С диким криком обрушилась гигантская птица на пол и застыла там грудой черно-серого тряпья.
Глядя на нее глазами, вылезшими из орбит, известный Славинский поэт, полковник в отставке, кавалер многочисленных юбилейных наград Александр Александрович Шашкин со всей ясностью вдруг ощутил, что сидит в чем-то теплом и мокром.
Время остановилось.
Не то через миг, не то через час – поэт не разобрал – груда зашевелилась, и из нее показалась окладистая борода, сытые щеки, испуганно-вороватые глаза, а потом и весь отец Геннадий целиком. С кряхтением он поднялся на ноги, освобождаясь от драпировки, оправил рясу и с укором воззрился на поэта Шашкина.
– Что же ты, блудодей бесноватый, кидаешься на батюшку, аки адов василиск? – произнес он строго, но не без скрытого смущения.
– И-и-и-зыди! – простонал поэт и сделал попытку вновь замахнуться куском арматуры.
– Чадо мое! Избегай дурного и всего ему подобного. Не будь гневлив, ибо гнев ведет к человекоубийству! – наставительно заметил батюшка. И вдруг, сурово сдвинув брови, рявкнул:
– Рцы, грешник, что привело тебя в сие виталище, и какое гажение ты думал здесь учинить?
– А? – оторопел Шашкин, бездумно перебиравший ногами в попытке избегнуть контакта с мокрыми брюками.
– Я говорю, чего ты тут делаешь, и какую пакость затеваешь?
– Шашкин! Поэт! Полковник в отставке! Разрешите доложить! Эм-м-м, я здесь пришел. По приглашению Андриана э-э-э… Эрастовича. – залопотал Шашкин и указал трясущейся рукой на бутылку водки, которую поставил на столик у входа. Отец Геннадий метнул взор в сторону двери и увидел, что она открыта.
– Блудопитие и чревобесие купно чинить возжелали?! – загромыхал он сурово и как бы невзначай немного переместился к выходу.
– А? – снова оторопело выдохнул Шашкин.
– Я говорю, распивать собрались? – пояснил батюшка и переместился еще на полшага.
– Мы… Э-простите, но мы договаривались. – Внезапно Шашкина осенила пронзительная догадка. – А что, простите, вы здесь делали, святой отец?
– А я тоже приглашен! Для духовной беседы. Ибо сподоблен других наставлять в здравом учении и противящихся обличать…
– А зачем тогда в простыню завернулись? – не унимался Шашкин. – Зачем в окно вылезти хотели?
– А это, сын мой, не твоего ума дело, – глубокомысленно поднял палец священник. – Праздное любопытство – сие есть порок и недуг душевный, с которым надлежит примерно бороться. Сия страсть глаголет о духовной скверне и пустоте.
– Меня смешат ваши попытки делать попытки! Я сейчас милицию позову! – визгливо воскликнул литератор.
Отец Геннадий прикинул расстояние до двери, вздохнул и сказал примирительно:
– Откроем карты. Исповедуйся, сын мой!
– Нет уж, сначала вы! Я… Э-я закричу! В конце концов, у меня – вот! – Шашкин решительно вскочил, не замечая больше мокрых штанов, и потряс куском арматуры.
Отец Геннадий задумался, посмотрел на железный прут, призванный свершить приговор над скульптурой, усмехнулся, тряхнул бородой и сказал почти ласково:
– Не по нутру мне пришлись кичение и гордыня ваятеля Сквочковского… Аможе аще не иду – гложет меня духовная алкота: чую в себе нужду еликомощно запинание ему чинить, ибо работает он не Богу, но мамоне.
– А? – снова напрягся Шашкин.
Отец Геннадий досадливо махнул рукавом рясы и перешел на мирской деловитый тон.
– Александр Александрович, кажется? Мы знакомились у Харитона Ильича. Так вот, уважаемый, я говорю, что мы здесь, похоже, по одной и той же нужде.
Поэт Шашкин спрятал кусок арматуры за спину и сделал непробиваемо честное лицо:
– Лично я здесь, чтобы встретиться с…
– Бросьте! – лениво отмахнулся Батюшка. – Я вас еще на той встрече раскусил. Вам этот памятник – тоже как кость в горле.
Шашкин хотел, было, сопротивляться. Но вдруг снова проорала незваная галка. Она вальяжно прохаживалась по подоконнику, нагло пощелкивала клювом и явно прислушивалась к беседе. Поэт вздрогнул и вдруг ощутил всю тяжесть пережитого ужаса. У него просто не осталось сил, чтобы сражаться. Припертый к стенке откровенностью батюшки, он заметно скис, уронил орудие несостоявшегося возмездия и поискал в кармане рубахи валидол.
