Но все было проще и сложнее одновременно. Поэт Шашкин обдумывал акт вандализма, который, впрочем, он считал операцией возмездия. Целью Александра Александровича был глиняный генерал, которого еще не успели отлить в бронзе. Дело в том, что вместе с будущим памятником можно было убить поразительно много зайцев. Во-первых, не будет шумихи вокруг торжественного открытия монумента. Следовательно, у выскочки Пилюгина не будет ни поводов, ни возможности, чтобы получить власть над умами аудитории. Во-вторых, вместе с памятником автоматически исчезнут притязания скульптора и мецената на звание «Почетного гражданина». А тогда и в самом деле – почему бы не надавить на нужные рычаги в Общественной палате, членом которой он является, и не забаллотировать свою кандидатуру? Чем черт не шутит?
Была, конечно, во всей этой сладкой истории и своя ложка дегтя, а именно, невозможность прочесть Торжественную Оду на открытии памятника. Но, во-первых, до сего дня Ода так и не была завершена, поскольку Шашкину пока не удавалось никуда втиснуть слова «суровый воин». А во-вторых, поэт утешил себя мыслью, что Оду можно будет прочитать на другом торжественном мероприятии. Например, похоронах Сквочковского, которого хватит удар от горя.
Итак, приговор памятнику был вынесен. Оставалось проработать детали его исполнения. Но с деталями как раз и не заладилось. Вернее, деталей имелось так много, что налицо был кризис перепроизводства. Поэту Шашкину мешало излишне живое воображение. Помимо воли автора оно рисовало, безусловно, динамичные, но – увы – абсолютно нереальные сюжеты. Так, к примеру, первый этап операции «Возмездие» предполагал преодоление преграды в виде входной металлической двери. Эту задачу поэт Шашкин в своих грезах решал одним мощным ударом ноги, чему в реальности, безусловно, воспрепятствовал бы застарелый коленный артрит. В других вариантах он иногда подкладывал под дверь бомбу, иногда с ловкостью матерого медвежатника «подламывал» замок, а один раз даже додумался до сверх-секретного порошка, как будто бы стоящего на вооружении спецслужб. Чудо-порошок на время «растворял» любые преграды и позволял абсолютно легко проходить сквозь двери, окна и даже стены.
Подчас литератор врывался в мастерскую в облаках фиолетового тумана, в черном костюме и черной полумаске, одним щелчком крошил глиняного генерала в мелкую крошку и говорил перепуганному скульптору… Что именно сказать, поэт окончательно не решил. Эта фраза была в постоянной работе. Иногда ему казалось, что достаточно просто произнести с легкой хрипотцой:
– Справедливость восторжествовала!
Или вот так:
– Порок должен быть и будет наказан!
Но все чаще Шашкин приходил к мысли, что гораздо эффектнее в этой ситуации прозвучит его искрометная эпиграмма:
– Когда задумываешь злые козни иногда,
Разбившись о талант, им воплотиться не судьба!
Впрочем, как ни приятны были грезы, вдоволь намечтавшись, Шашкин иногда возвращался к реальности. Где-то в глубине души он чувствовал, что набедокурить в мастерской, если там будет скульптор, ему просто не хватит пороху. Собрав всю свою храбрость в кулак, он решил провести рекогносцировку на местности. Тогда-то и состоялся его первый визит в мастерскую к Сквочковскому. Старательно подбирая слова, поэт осторожно пытался разведать подступы к цитадели монументального творчества и наметить хотя бы примерный план наступления. Увы, полученная в ходе оперативной разведки информация навевала лишь тяжелые думы. Шашкин узнал, что на днях готовую скульптуру отольют в бронзе и установят на постамент. Причинить вред бронзовому истукану будет гораздо сложнее, чем глиняному. Выходит, времени практически не оставалось.
Главный вопрос простаивал без решения. Как провернуть диверсионные мероприятия, если навыков медвежатника, равно как и секретного порошка у Шашкина не было, зато скульптор Сквочковский, наоборот, был, находясь в мастерской практически неотлучно? Иными словами, операция «Возмездие», даже не начавшись, встала на грань провала.
Озарение пришло, когда поэт совсем уж, было, отчаялся и поплелся на кухню запить свое горе рюмочкой-другой. Дело в том, что еще во время встречи в мастерской поэт и скульптор, принюхавшись друг к другу, быстро поняли, что «все свои люди». Интеллигентно присев перекурить, они даже сговорились как-нибудь потолковать о высоком за бутылкой хорошего вина. В этом, собственно, и было озарение. Вина, тем более, хорошего Шашкин не держал. Но что-то подсказывало ему, что в разговорах о хорошем вине, скульптор выражался, скорее, фигурально и имел в виду, конечно же, водку (быть может, даже неясного происхождения, теплую и без закуски).
