— Да прям таки, — отозвался симпатичный-нагловатый, одновременно придвигаясь чуть ближе к Миланэ, с правой стороны. — Вспоминаю эти два года, как самые лучшие в жизни.
Синга посмотрел на него, выглядывая из-за плеча дочери Сидны:
— Какие два года?
— В Легате, — по-самцовому небрежно и саркастично ответил темногривец.
— Ай, Манутай, разве ты был на войне? — смешно округлила глаза Эллазиши-Эллази.
Толстяк засмеялся, аж ему крошки брызнули изо рта, вслед за ним хихикнул и Синга. Миланэ покосилась на него, потом обратила взор на черногривца.
— Вся моя жизнь — война, милая, — подмигнул тот капризной.
Безупречная красота, изваяние, робко взмахнула хвостом и вздохнула; прекрасные уголки рта опустились вниз.
— Всё, сладкие мои. Флейтистки уже идут, — объявил Талса, улёгшись поудобнее.
— О, твою мать, — застонал толстяк.
— Сир Сатарина, надо потерпеть чуть-чуть, — увещевал хозяин-Талса. — Отдыхать надо высоко, с приобщением к искусству. Мы ведь Сунги.
— Оооо, — сидел сир Сатарина с куском жареного мяса в руке, а потом в сердцах бросил его на тарелку. — Мы ведь Сунги.
Вошли три львицы в длинных, воздушно-струящихся белых платьях с мастерской драпировкой. Миланэ сопровождала их взглядом: как они совершили в унисон книксен для слушателей; как вместе уселись на небольшие креслица, вмиг принесённые многочисленной прислугой; как изготовились к игре на своих флейтах. Всё делали то же самое, за исключением Ланшаны-красоты и Сатарины-жирдяя. Первая сидела в своей печали, величественная и одновременно такая беззащитная; второй сидел с абсолютно дурацки открытым ртом, часто мигал глазами, облизывал губы, а потом и вовсе схватился за скулы в фарсовом отчаянии.
Миланэ услышала плавнотихие звуки: нечто незнакомое, но очень приятное. Она приготовилась, навострила уши, потому что слушать нужно внимательно — так требуется по нраву и этикету.
Но поведение остальных градировало от равнодушного до чудовищного; кроме Ланшаны, конечно — она тоже внимала. Талса восседал с чувством выполненного долга и улыбался чему-то своему, глядя в потолок; полулежащая Эллази подпирала щёку ладонью с выражением скуки; Синга, вроде как душа поэтичная, протягивал руки за виноградинами, но скрытно; Ману тыкал ножичком в яблоко; но самым большим чудовищем оказался, естественно, сир Сатарина. Он сидел, закрыв морду руками, иногда отрывал небольшой кусок мяса, запихивая в рот. Потом и вовсе свалился на спину, как таракан.
Казалось, все эти чудовищности проходят мимо флейтисток; не тут-то было:
— Великие охотницы, я так не могу! Вы даже не слушаете, и даже не притворяетесь, что слушаете! — в бесконечным возмущением сказала одна из них, прервавшись на самой коде.
Флейтистка встала и ушла. Установилась большая неловкость.
— Просим извинений, добрые Сунги, — сказали её подруги, переглянулись и торопливо ушли за обиженной.
Впечатлённая Миланэ долго не могла пошевелиться, но зато мог Талса: он развёл руками, глупо захохотал, а потом добавил:
— Конфуз! Сир Сатарина, кажется, мне известен виновник такой… такой вспышки характеров. Ца!
— Неприятности случаются, — отпил сир Сатарина из графинчика. — Каждый слушает, как умеет.
Эллази бросила в него яблоком, а потом ещё каким-то фруктом из тарелки.
— Противный, противный сир Сатарина! Ваал мой, как так можно?!
Всё кинутое в него тот аккуратно складывал в горку на свою тарелку.
— Так, давайте, о чём мы там говорили, — поднял руку. — Что ты говорил, Талса? О политике, да. Синга? Что отец занят, ты говорил? А, да, о войне. Во, давай Ману. Рассказывай о войне, Легате, всём таком.
— Что рассказывать, сир Сатарина?
— Ну я не знаю, вспомни какую-нить тупую легатскую историю. Давай, — шевелил Сатарина пальцами, словно щекотал невидимую львичку.
— Со мной не случалось тупых историй, — щёлкнул пальцами тёмномолодой львина.
— Да ну? — с острым удивлением посмотрел на него толстяк.
— Ну да.
— Какой однако редкий талант, — с талантливым драматизмом сжал кулаки сир Сатарина, сидя у своего алтаря обжорства. — С ним никогда не случалось тупых историй! — и все засмеялись, кроме Миланэ и безупречного изваяния с именем Ланшана; громче всех хохотал Талса, хлопая в ладоши.
То ли Ману, то ли Манутай сидел и улыбался-насмехался, но его улыбка потеряла уверенность, и в какой-то миг даже стала виноватой.
— Так, говоришь Синга, занят отец? Будет война, угум? — сказал сир Сатарина, когда смех утих, и отпил прямо из графинчика, что стоял на мягкой подушке возле него, в опасном перекосе.
— Не будет, если её не допустить, — настойчиво отметил Синга.
— Добрый Ваал, да что мы начали болтать о скукотище! — Эллази без церемоний бросила подушкой в сира Сатарину, тот вяло отмахнулся. — Я сейчас сдохну с тоски. Пусть об этом рассуждают те, кто занимается всем этим… убивает… воюет. Или как там. Вот Ланшани, ты бы смогла убить курицу? Или цыплёнка?
Недостижимая опустила взор долу:
— Вряд ли…
Черногривец так засмеялся, что Миланэ аж вздрогнула.
— Что смеёшься, Ману?
— Ланшан, ты что правда не смогла бы убить цыплёнка? — махнул он рукой, словно рубил невидимую голову.
— Нет…
