Голоса цикад вдалеке звучали точь-в-точь как чжуйху на прошлогоднем концерте Ма Сянлиня.
– Дядюшка, мне и правда скоро помирать. – Цзя Гэньчжу подался к деду: – Посмотрите, уже и лицо помертвело.
Дед заглянул в его лицо и увидел на нем синюшную черноту.
– Ничего. Главное – жару переждать, дальше легче будет.
– Бросьте, дядюшка. Пока не помер, решил вам кое-что сказать. Иначе так и уйду с неспокойной душой, глаза после смерти не смогу закрыть.
– Так говори.
– Ну, так я скажу.
– Ну, говори.
– Так я правда скажу.
Дед рассмеялся:
– Да что ты за человек такой, говори уже!
И Гэньчжу сказал:
– Дядюшка… Я больше всего на свете хочу, чтобы Дин Хой подох. Все это время хочу, чтобы Дин Хой скорее подох, даже по ночам мечтаю, чтоб он подох, подох у меня на глазах.
Сказав так, он посмотрел на деда, заглянул деду в лицо, словно хотел забрать кое-что из школы. И смотрел, отдаст ли дед по доброй воле то, что ему надо, смотрел на него не мигая. Больше ничего не говорил, только не мигая смотрел деду в лицо.
А дед изумленно замер, глядя в лицо Цзя Гэньчжу, застыл на месте, как будто слова Цзя Гэньчжу камнем свалились ему на голову, помутив рассудок. Как будто Гэньчжу попросил разрешения тронуть деда за щеку, а сам со всей силы отвесил ему затрещину. Дедово лицо обросло белой коркой, обросло серой золой, затянулось безбрежным январским туманом. Дед сидел без движения и молчал, и в голове его было пусто, как на школьном дворе. Пусто, как на всей равнине. Так он сидел и не мигая глядел на Цзя Гэньчжу, словно хотел понять по его лицу, правду он сказал или брякнул первое, что в голову пришло. Так они сидели и глядели друг на друга, и хотя Цзя Гэньчжу только что пожелал моему отцу смерти, глаза его смотрели добрее и приветливей, чем три недели назад, когда он уводил больных из школы, глаза его смотрели так, будто он пришел просить у деда взаймы или будто потерял что-то в школе и теперь явился за пропажей.
Солнце клонилось к западу, раскаленный свет падал из-за угла школьной стены и ложился перед моей могилой, словно обрезанный ножом, расцвечивая их лица нежным румянцем.
– Ты могилу разграбил? – спросил дед.
– Куда мне, – ответил Гэньчжу.
– Могилу разграбили, гробы унесли, и драгоценности унесли, теперь мы в расчете.
– И я думал, что в расчете, – помолчав, сказал Гэньчжу. – Но и месяца не прошло, а несколько покойниц из Динчжуана уже сосватали мертвецам из чужих деревень. Могилы разрыли, гробы достали, сложили на носилки и унесли к женихам, унесли наших покойниц на чужбину. Мы условились поженить на том свете Хунли, брата моего двоюродного, и Цуйцзы, племянницу тетушки Сюцинь. Но вчера оказалось, что Цуйцзы уже просватали какому-то Ма из Лючжуана. Говорят, Дин Хой все устроил. Говорят, взял с родителей жениха и невесты по сто юаней за сватовство. Говорят, семья этого Ма отвалила родным Цуйцзы три тысячи юаней загробного выкупа. – На этих словах Гэньчжу снова упер глаза в дедово лицо и сказал, повысив голос: – Так что не один я желаю вашему Дин Хою смерти, он всей деревне как кость поперек горла.
Говорит:
– Поезжайте к Дин Хою, скажите ему, чтобы не показывался больше в Динчжуане. Если сунет нос в Динчжуан, я за себя не ручаюсь, подкрадусь к нему с дубинкой и проломлю башку.
Говорит:
– Дядюшка, вы человек порядочный, иначе бы я и говорить с вами не стал. А дождался бы, когда Дин Хой объявится в Динчжуане, и отправил кого-нибудь, чтоб проломили ему башку.
Говорит:
– Знаете, как все было? Я когда кровь начал продавать, мне едва шестнадцать сравнялось. В школе еще учился, в средней школе, по дороге в школу он мне и встретился, предложил крови продать. Я спрашиваю: не больно? Он говорит: не больнее муравьиного укуса. Я спрашиваю: а ничего от этого не будет? А он мне: парень, если ты склянку крови боишься продать, вырастешь, какая девка за тебя пойдет? Так я и стал продавать кровь.
Говорит:
– Дядюшка… Вот и скажите, зря я вашему Дин Хою смерти желаю?
Говорит:
– Поезжайте да скажите ему, чтобы не вздумал показываться в Динчжуане. Если сунет сюда свой нос, мы с ребятами его насмерть прибьем.
И Цзя Гэньчжу поднялся на ноги, как будто все сказал, что хотел, и собрался уходить. Как будто пришел из деревни на слабых ногах за тем одним, чтобы предупредить моего деда. Пока он говорил, солнце село, заливая землю густым кровавым светом, и равнина обратилась в огромное кровяное озеро. Гэньчжу договорил и пошел восвояси. Договорил и пошел. Встал и пошел было восвояси, но снова окликнул деда, назвал его дядюшкой и остановился сказать напоследок еще пару слов.
Говорит:
– И еще, дядюшка. Я знаю, мне помирать не сегодня завтра, хочу попросить вас об одном одолжении.
Говорит: