Сны деревни Динчжуан полностью

– Ладно, пускай возвращаются.

И дядя с Линлин пошли в деревню, сказать людям, чтобы возвращались в школу. Шагнули за школьные ворота и снова взялись за руки. Дошли до поля, заросшего сухой травой, переглянулись, молча переглянулись и, не размыкая рук, свернули в заросли.

Сели.

Легли.

И солнце с середины неба осветило их нагие тела.

Чтобы перебраться в школу, перво-наперво надо скинуться в общий котел. Правила остались прежние: котел пополняется ежемесячно, больные приносят из дома муку, рис или кукурузу. На этот раз сбор устроили на главном деревенском перекрестке, каждый притащил из дома по мешку муки, мешку риса и мешку бобов вперемешку с фасолью. Юэцзинь был за счетовода, взвешивал мешки, проверял, нужно ли чего добавить или убавить, а после отправлял людей пересыпать муку с крупой в общие мешки. Чжао Сюцинь была старшей на кухне и свою долю в общий котел не вносила, а когда все мешки наполнились, подошла их завязать. Стала завязывать и увидела в мешке с мукой четыре кирпича. Один кирпич тянул на пять цзиней, значит, в четырех кирпичах было двадцать цзиней. В другом мешке кирпичей не нашлось, зато нашлись камни, каждый размером с добрую плошку. А в мешке с рисом не было ни кирпичей, ни камней, а были черепки по несколько цзиней каждый. Вытащили из мешков кирпичи, черепки и камни, свалили вместе на середине улицы, получилась белоснежная куча. Белоснежная груда. Камни – точно бритые мужские головы. Кирпичи с черепками – точно хлебцы с лепешками. Груда извалянных в муке кирпичей, черепков и камней тянула на сотню цзиней, а то и больше. Муки со всех собрали четыре с половиной мешка, риса – два мешка, бобов с фасолью – чуть больше одного мешка, и еще в общем котле было несколько мешков кукурузы. А камни, кирпичи и черепки весом тянули почти на полтора мешка крупы. Люди столпились вокруг кучи – бранятся крепкими словами, удивляются.

Говорят:

– Твою ж бабушку! Вот народ, уже и лихоманкой болеют, а все ловчат.

Говорят:

– Ёпт! Одной ногой в могиле, а все равно ни стыда ни совести!

Чжао Сюцинь подняла повыше вывалянный в муке кирпич и закричала во все горло:

– Кто такой умник, выходи! Все принесли по пятьдесят цзиней муки, а ты в свой мешок четыре кирпича напихал, тридцатью цзинями отделался.

Бранится:

– Подлый ты человек, черное твое сердце, обокрал людей на двадцать цзиней! Вот не хватит на всех еды, а люди снова скажут, что это Чжао Сюцинь украла!

Ходит от одного мешка к другому, трясет кирпичом, кричит во всю глотку:

– Эй, соседушки, поглядите сюда! Вы меня бранили: дескать, Чжао Сюцинь воровка! Я воровка, луковку взяла с чужого огорода, редьку дернула, понесла домой, накормить мужа с детками! Огурчик с чужой грядки сорвала – вместо воды напиться. Я воровка, а честные люди напихали в муку четыре кирпича. И полмешка с рисом камнями разбавили.

Чжао Сюцинь швырнула кирпич в груду и схватилась за вывалянный в муке камень, камень величиной с добрую плошку. В былые времена она могла разом поднять полдюжины таких камней, набить ими пару корзин и понести на коромысле, но сейчас Чжао Сюцинь болела лихоманкой, сил у нее не осталось, она схватилась за камень, но не сдвинула его с места, схватилась другой раз и кое-как оторвала камень от земли, взяла в охапку, будто голову ребенка, и пошла прохаживаться с ним вдоль толпы, выкрикивая:

– Глядите, какая тяжесть! Насилу подняла! Сучий сын, принес этот камень вместо крупы! Кто такой умник, выходи сюда, бери свой камень и дуй домой, сваришь его в котелке на обед. – Камень бухнулся на землю, Чжао Сюцинь поставила на него правую ногу, подбоченилась, словно мужик, и проорала: – Вы что, дома у себя вместо риса камни варите? Детки да жены ваши ветром обедают и пеной срут? А стариков своих вы камнями да черепками потчуете?

Чжао Сюцинь все бранилась, прохаживалась перед толпой и бранилась, наконец устала браниться и плюхнулась на мешок с рисом. Сбор устроили сразу после обеда, а сейчас солнце добралось уже до середины неба и застыло над Динчжуаном. Деревню будто накрыло теплым одеялом. Зима кончалась, наступала весна, но люди оделись в ватные куртки, набросили на плечи пальто. Старики кутались в овчинные тулупы. А на ветвях деревенской софоры уже показались нежно-зеленые почки, бледно-желтые почки, прозрачная желтоватая зелень повисла на ветвях, словно капли воды, дрожащие в солнечных лучах. Вся деревня от мала до велика высыпала на улицу. Сбор продуктов – настоящее представление. А когда в мешках нашли камни, кирпичи и черепки, представление пошло веселее некуда. За два года, пока в Динчжуане гуляла лихоманка, деревенские соскучились без представлений, и потому все дружно высыпали на улицу, толпились и глазели на мешки, расталкивали друг друга и глазели на мешки, бранили прохиндеев последними словами.

Вслед за Чжао Сюцинь бранили прохиндеев последними словами.