Сны деревни Динчжуан полностью

Цзя Гэньчжу болел недавно и хотел перебраться в школу сильнее всех. В школе мать не будет целыми днями глядеть на него, утирая украдкой слезы. И жена не будет тревожиться, что он наградит заразой ее и сына. Потому и рис он принес самый белый, и муку самую тонкую, а как увидел, что у остальных и рис хуже, и мука грубее, сразу понял, что его облапошили. А теперь понял, что его кругом облапошили. И сказал, не сводя глаз с груды камней:

– Ох ёпт! Ох ёпт! Верните мне мои рис и муку, обойдусь без школы!

А дядя говорит:

– Вернем, но десять цзиней придется вычесть.

– Это с чего бы? – вытаращился на него Гэньчжу.

– Если каждый заберет свою долю, кому камни достанутся?

– Твою налево, тогда я остаюсь, – подумав, сказал Гэньчжу.

Деревенские стояли перед кучей, щупали камни и черепки. Солнце клонилось к западу, и улица алела. Зимний ветер задувал с равнины совсем по-зимнему. Люди переминались с ноги на ногу, потирали руки, пытаясь согреться. И тут на улице появился мой дед. Он ждал больных в школе, не дождался и пришел в деревню. Узнал, в чем дело, оглядел сваленные в груду камни и черепки и сказал:

– Пока не выясните, кто камни подложил, в школу не пойдете?

– Пойдем, – ответили из толпы, – кому охота дома сидеть, смерти ждать?

– Тогда идем, – сказал дед.

Но никто не двинулся с места, люди стояли и разглядывали камни, кирпичи и черепки с таким видом, будто их жестоко обманули. И дело было даже не в обмане, просто сами они не додумались вовремя до такой хитрости.

И люди застыли как истуканы, одни стояли, другие сидели, но никто не двинулся с места.

– Не хотите в школу, тогда расходитесь по домам, – предложил дед.

Никто ему не ответил.

– А если решили идти, давайте сюда тачку, сложим мешки и повезем в школу.

Люди сидели, стояли, грели руки в рукавах, в карманах, переглядывались, молчали, но каждому было ясно, что так дела не делаются. Не делаются, потому люди и застыли на перекрестке посреди деревни, а заходящее солнце, поскрипывая в тишине, катилось на запад, из последних сил согревая землю, словно умирающий огненный шар. Люди молчали и не двигались с места, и в конце концов дед мой спросил Дин Юэцзиня:

– Сколько весят камни с кирпичами?

– Сейчас узнаем.

Цзя Гэньчжу и Чжао Дэцюань разложили вывалянные в муке кирпичи, черепки и камни по корзинам, и Дин Юэцзинь по очереди их взвесил. Посчитали, вышло девяносто шесть цзиней, дед спросил, сколько человек собираются в школу, сказал, что можно разделить убыток на всех, и каждый донесет немного муки и зерна, но не успел договорить, как Цзя Гэньчжу вырос перед ним и заявил:

– Учитель Дин, бейте меня смертным боем, а я добавлять ничего не буду, если не верите, спросите Юэцзиня: и рис, и мука у меня были самые отборные. Зернышки крупные, белые, как молочные зубки, а мука меленькая, что пенка на берегу.

Цзя Гэньчжу договорил, и следом подал голос Чжао Дэцюань, он уселся на корточки возле мешка с мукой, долго мялся и наконец пробормотал себе под нос:

– И я… Я тоже добавлять не буду.

И все остальные согласились, что добавлять ничего не будут.

Дед постоял немного, подумал и молча пошел на восток. Пошел к Новой улице, а деревенские остались стоять на перекрестке. Деревенские не знали, что задумал мой дед, стояли на перекрестке и ждали, когда он вернется, как ждут дождя посреди засухи. И скоро дед в самом деле вернулся. Вышел с Новой улицы, и в лучах заходящего солнца деревенские увидели, что с ним идет мой отец и катит на велосипеде пару мешков с мукой. Они шли друг за другом, отец впереди, а дед сзади, шагали по расстилавшейся в деревне тишине, навстречу изумленным взглядам односельчан. Шагали не торопясь, а цепь отцова велосипеда вызвякивала серебристую песню, и когда они подошли поближе, люди увидели, что отец везет им стандартную муку, помолотую на государственном мельзаводе. Дома у нас мать готовила только из стандартной городской муки. Отец шел впереди и катил велосипед с мукой, а дед шагал следом за ним. Сначала отцово лицо было полно раздраженной скуки, будто он ни во что не ставит своих земляков, но на подходе к перекрестку, где деревенские могли его разглядеть, отец расплылся в великодушной, ослепительно-красной улыбке. С этой улыбкой он подошел к толпе, глянул на Дин Юэцзиня, на Цзя Гэньчжу, на Чжао Сюцинь, на всех остальных, кто ходил к его дому требовать гробы, улыбнулся и сказал:

– Вы же друг другу не чужие, и болезнь на всех одна, к чему эти склоки?

Сказав так, он оглядел наваленные грудами камни и кирпичи, стащил с велосипеда муку, бросил ее к общим мешкам, отряхнул сиденье и проговорил:

– Здесь сто цзиней, мука высшего сорта, как у городских. Считайте, это мой вам подарок.

Сказал так, развернул велосипед и добавил, уже холоднее:

– Запомните крепко-накрепко: Дин Хой свою деревню, своих земляков и в мыслях не обидит. Вы виноваты перед Дин Хоем, а Дин Хой перед вами ни в чем не виноват.

Сказал так и пошел прочь.

Сказал и пошел.

Сделал несколько шагов, оседлал велосипед и скрылся из виду.