Солнце по обыкновению взошло, по обыкновению теплое, оторвалось на несколько жердей от горизонта и прогнало с равнины холодный зимний воздух, а вместо него расстелило, рассыпало по двору тепло. На тополях и павловниях вокруг школы завязалась зелень. Весна покрыла их ветви, будто роса поутру. С тополей свисали черно-красные пушистые сережки – накануне днем их еще не было, а ночью, пока дядя с Линлин блудили в кладовке, пришла весна и тополя обросли пушистыми сережками. С павловнии виноградными гроздьями, связками монет свисали бутоны. И свежий аромат струился из бутонов и тихо разливался по школьному двору, дрожал в воздухе. Стены вокруг школы были из кирпича, но в щели между кирпичами нанесло земли, и теперь из нее проклевывались нежно-зеленые травинки, они жались друг к другу, золотисто-желтое к нежно-желтому, прозрачно мерцали, и солнце сквозь такую травинку казалось золотисто-зеленым, словно золотая фольга на воде. Весна пришла, никого не спросив. В школьной кладовке завелись шашни, и потому весна первым делом пришла на школьный двор, пришла разбавить застоявшийся зимний воздух свежим дыханием. Люди спали – устали ночь напролет толкаться возле кладовки и заснули. Когда солнце разлилось по Динчжуану, и небо посветлело, и все здоровые в деревне поднялись с кроватей и пошли отпирать свинарники, открывать курятники, чтобы у кур и свиней начался новый день, больные Динчжуана только видели первый сон.
По комнатам только начал гулять храп.
Кто привык бормотать во сне, не успели и пары слов сказать, а Цзя Гэньчжу и Дин Юэцзинь уже проснулись. Они жили в одной комнате, на втором этаже. На втором этаже, у восточного торца. Кровать Цзя Гэньчжу стояла прямо под окном. Солнце жидким золотом лилось на его постель, лилось на его лицо. И разбудило Цзя Гэньчжу. Он открыл глаза, на мгновение замер, сел в постели и выглянул в окно. Выглянул в окно и поспешил к соседней койке, чтобы растолкать Юэцзиня. Но толкать не стал, а только потряс его за плечо, и Юэцзинь подскочил в постели как ошпаренный.
Юэцзинь вытаращился на Гэньчжу, наконец вспомнил, зачем его разбудили, и они вдвоем вышли из комнаты. Спустились на улицу и направились прямиком к сторожке у школьных ворот. Дошли до сторожки, заглянули в окно и направились прямиком к двери. И едва успели постучать, как сзади откликнулись. Дядя мой спал как убитый, он выбился из сил и спал, совсем как убитый, наверное, устал после такой передряги, пришел в сторожку, немного повздорил с дедом и сразу уснул. Шепотом повздорил с дедом и уснул. Дед ему говорит:
– Лян… Не ожидал я, что ты такой никудышный, такой бессовестный.
А дядя молчит.
Дед говорит:
– Такому никудышному, такому бессовестному человеку достойной смерти не видать, ты это понимаешь или нет?
А дядя ему:
– Не видать мне достойной смерти, дальше что? Все равно от лихоманки помру.
Дед говорит:
– Как ты будешь Тинтин в глаза смотреть?
– Тинтин замуж за меня выходила не девушкой и ни разу за это не извинилась.
– Как будешь сыну, Сяоцзюню, в глаза смотреть?
– Отец, спать охота, я ложусь.
– И ты после такого уснешь?
Дядя молчал, изо всех сил пытаясь заснуть.
– Если Тинтин с Сяоцзюнем узнают, что делать будешь?
Дядя повернулся на другой бок:
– Да откуда они узнают? – И, не успев договорить, тихонько захрапел и провалился в сон. Ночные шашни и передряги в кладовке вымотали дядю хуже длинной дороги, он выбился из сил и быстро уснул.
А дед не мог заснуть, злился на дядю, печалился о дяде. Не мог заснуть, сидел на своей кровати, слушал мутный прерывистый дядин храп и боролся с желанием вскочить с постели и насмерть его придушить. Дед хотел придушить дядю, но сил у него не осталось ни капли, и он сидел в постели, будто сухой пень. Сидел, закутавшись в одеяло, не снимая одежды. Пока сидел, много мыслей успел передумать, но так ничего и не придумал – сначала голова гудела и жужжала, а после ее до самого рассвета заполняла белая пустота. Безбрежно-белая пустота. Дед злился на дядю, но злость не брала над ним верх, жалел дядю, но и жалость его не побеждала. Небо за окном уже стало сизым, и дедовы веки набрякли, но сон все не шел, тогда он встал с кровати и направился к двери. Поравнявшись с дядиной койкой, хотел наклониться и одним махом его придушить. И наклонился, но душить не стал, вместо этого поправил съехавшее набок одеяло и укрыл голые дядины плечи. На плечах у дяди выскочило полдюжины свежих болячек, красных, набухших, как размоченные в воде горошины.
Дед постоял у кровати, разглядывая дядины болячки, и вышел за дверь.
Провел рукой по дядиным болячкам и вышел за дверь.
Вышел к полям за школой, побродил по меже, постоял там немного и вернулся.
И увидел, что Дин Юэцзинь с Цзя Гэньчжу стучат в дверь его сторожки. Дед подошел и умоляюще спросил:
– Юэцзинь, Гэньчжу, что случилось?