Вечерняя прохлада ещё не остудила пышущий жаром асфальт и не загнала по домам прохожих. Седьмой час, солнце присело на крыши, чтобы вскоре окончательно спрятаться за ними, но пока его света хватало на то, чтобы рассмотреть мелкий газетный шрифт. Или, как в случае господина Свойтера, разобрать затейливый почерк на разрозненных листах, лежащих перед ним на столике уличного кафе. Господин Свойтер был сведущ в истории, а потому одна начинающая писательница посчитала его достойным того, чтобы стать редактором её первого серьёзного труда. Несколько дней назад, тщательно упакованная рукопись в тридцать страниц перешла из её изящных рук в надёжные руки вышеозначенного господина, и теперь текст усеивали не только многочисленные пометки, но и следы от всевозможных блюд и напитков. Редактором господин Свойтер был отличным, но предпочитал работать не в душном кабинете, а в более уютном месте. Таковым местом на данный момент являлось кафе «Ленни», точнее, его летняя веранда.
— Подлить? — Подавальщик с кофейником отвлёк посетителя от тщательного анализа очередного предложения.
— Пожалуй, — благосклонно кивнул тот.
Больше романов и истории редактор любил хороший кофе, выпивая порой по пять чашечек за раз. И хотя жена господина Свойтера много раз напоминала супругу о давлении, больных почках и прочей ерунде, которая «непременно сведёт тебя в могилу», сам мужчина придерживался иного мнения. Лишь благодаря кофеину он ещё ходил по земле. Нельзя отбирать у человека его маленькие радости, иначе жизнь станет пресной настолько, что лучше уж вовсе покончить с ней. Поэтому, пока госпожа Свойтер повторяла про больную печень и головокружения, её муж вечерами уходил из дома, чтобы посидеть вот так, со спокойной совестью дозволяя подавальщику доливать ему в чашку очередную порцию.
Ему шёл уже семьдесят третий год — возраст, достаточный для того, чтобы отвечать за собственные ошибки. Ибо, по убеждению редактора, мудрость — это есть талант отдавать себе отчёт в том, какой ты дурак, и при этом не требовать того же от других. Следуя этому определению, господин Свойтер был достаточно мудр. Во всяком случае, читая рукопись, он не ругался, а лишь многозначительно покашливал в пышные усы. Ему нравилось зачёркивать, нравилось переписывать и перекраивать чужую работу, но вовсе не из-за самодовольства, не из-за чувства превосходства над молоденькой писательницей. Для господина Свойтера редактура была сродни прополке огорода: чем тщательнее выдернешь сорняки, тем меньше вероятность того, что через неделю-две они взойдут снова. Девушка только училась выражать свои мысли, делая это слишком аккуратно, слишком…
— Угловато, — подобрал нужное слово господин мужчина.
— О, господин Свойтер!
К столику спешили ноги. Длинные ноги в модных узких штанах, которые редактор не смог опознать. Зато опознал голос, и немедленно поднял взгляд, чтобы поприветствовать своего старинного знакомого. В прямом смысле слова: с доктором Кримсом он был знаком столько, что оба и вспомнить не могли, сколько именно. Не то пятьдесят, не то шестьдесят лет. В общем, практически всю жизнь, то есть безумно долго.
Жестом подозвав не успевшего далеко отойти подавальщика, доктор попросил принести «самый лёгкий из имеющихся десертов» и вторую чашку. Только отдав все распоряжения, он вновь обратился к господину Свойтеру:
— Что это вы так увлечённо читаете?
Несмотря на многолетнюю связь, друзья никогда не опускались до панибратства. Особенно в присутствии других людей. И хотя когда-то каждая их встреча начиналась с шумных восклицаний в духе: «Эй, Эрик, как вчера домой дополз?!» — или: «Милый Сво, да ты сегодня просто чудно выглядишь! На какой барахолке отхватил этот пиджак?», — те времена давно остались позади. Да и как бы выглядели пожилые джентльмены, хлопающие друг друга по плечу и орущие на всю улицу? Естественно — смешно, если не сказать большее. К седине редактора и брюшку доктора прибавились степенность и сдержанность, и с ними же пришло умение без лишних слов выражать всю палитру порой обуревающих их чувств и впечатлений. Выражение глаз, повороты головы, случайные на первый взгляд жесты — всё это был их тайных код, составленный и понятный лишь господину Свойтеру и доктору Кримсу. Вместе они съели ни один пуд соли. А также не один мешок сахара, накостылял ни одному противнику… Короче говоря, были ближе друг другу чем братья, и вернее, чем собственные супруги.
— О, поистине удивительное чтиво, — отхлёбывая кофе, улыбнулся редактор. И чуть приподнял правый уголок рта. Никто бы другой и не заметил этого, но Кримс тут же смекнул, что его собеседник имеет в виду под «удивительным»:
— Все настолько ужасно?
