Спустя три месяца после их визита к старику, на городок обрушилась неведомая напасть. Говорили, будто пришла она с иноземными купцами, другие шептались, что это — вовсе происки местной ведьмы, которую накануне спалили на площади. Она-де обещала, пока языки пламени не перекинулись с дров на её грязную сорочку, что никто из присутствующих при казни не протянет дольше недели. Но каковы бы не были причины, а вскоре один за другим стали люди в городе заболевать. Симптомы у всех были одинаковые, сходные с теми, что сейчас проявлялись у Фабийолля: жар, полное неприятие пищи, как твёрдой, так и жидкой. Через три-четыре дня, ослабевший больной начинал покрываться мелкими гнойничками с тёмно-красной каймой. Они чесались, затягивались корочкой и быстро чернели. Отсюда и прозвали местные болезнь чёрной коростой. Умирали, правда, не все. Тейлус сам лично видел нескольких выздоровевших, но настолько похудевших и подурневших, что впору было и их закапывать в землю».
— Не хотел бы я жить в те времена, — поёжился редактор, и теперь уже по своей воле отложил рукопись. — Ведуны, колдуньи и полная антисанитария. Я так понимаю, это та самая зараза, которая погубила знаменитого поэта Истера в начале прошлого века.
— Его погубила глупость, — сухо пожал плечами доктор. — От вирусного брохелеза давно делают прививки. Да и лечиться он обычными противомикробными средствами. Может, Истер и писал прекрасные стихи, но его приверженность так называемому «естественному» образу жизни вызывает у меня, как у образованного человека, дикое отторжение. Он ведь даже мыла не признавал.
— «Пока Майетолль, согнувшись и закрыв лицо руками, плакала, её супруг всё больше наполнялся гневом. Проклятый ведун! Это он накликал беду. Может, Тейлус и не верил в судьбу, но в том, что у некоторых людей есть дурной глаз, даже не сомневался. Стоит таким злодеям открыть свой рот, как хорошему человеку надо немедленно закрывать уши и бежать как можно дальше. А не стоять столбом, как они с Маейтолль стояли, выслушивая старика. Но прошлого не воротишь, а значит, надо исправлять свои ошибки сейчас. Прежде всего, необходимо успокоиться самому и привести в чувства жену. Стоило чуть приподняться, как замолкнувший младенец снова расплакался на руках отца.
«Э, нет! — глядя на покрасневшее, перекошенное личико Фабийолля, твёрдо решил Тейлус. — Мой сын проживёт не двадцать, не сорок, и даже не шестьдесят лет, а гораздо больше. Я не отдам его чёрной коросте, пусть даже самому придётся сгинуть. Ты сам сказал об этом, ведун. И раз одни твои слова услышала Птица, то и другие она должна была услыхать!»
