— Что-то мне это напоминает, — покусывая ус, пробормотал доктор Кримс.
— Уж не сартийского ли ящера? — подсказал его друг.
— Точно-точно! Вот была история! Все газеты писали.
Доктор снял очки и, тщательно их протерев, вновь водрузил на нос. Глаз Птицы скользнул куда-то за дома подсматривать в окна за барышнями, оставив двух стариков в компании фонаря и более охотливой до неспешной беседы Селесты. Небо стремительно теряло золото, словно сдавленный в руках силача апельсин теряет сок. И лишь облака на самом западе маленькими поросятами проносились мимо, но и они начали терять свой невинный розовый оттенок.
Каждодневное изменение природы вдруг показалось Кримсу таким необыкновенным, таким загадочным. В голову ему пришло лишь одно слово: танец. Танцевал ветер, усилившийся к ночи, танцевали ветви деревьев, разбрасывая жёлтое конфетти листвы, танцевали тени, превратившись из дневных статистов в участников кордебалета. Древние думали, что это огромная небесная птица теряет одни перья и отращивает другие. Доктору же по душе было больше сравнение неба с женщиной, что каждое утро прихорашивается перед зеркалом и надевает новый наряд. Она капризна и непредсказуема, а потому то кутается в туманы, то заливается слезами дождя, то распахивает жаркие объятия летнего полдня.
— О чём вы задумались? — видя, с каким напряжённым вниманием собеседник смотрит на горизонт, обратился к нему господин Свойтер.
— О женщинах, — ответил Кримс.
— «Залюбовавшись красотой заката, нечётный начинаю стих», — понимающе кивнул редактор. — Закат, и правда, чудесен. Знаете, я читал как-то биографию генерала Левата, того самого, что разгромил дербскую армию двести лет назад. Он был ранен осколком снаряда, долго пролежал в госпитале, думали — не очнётся. Но Леват выжил и с тех пор взял себе за правило просыпаться перед рассветом и обязательно наблюдать за тем, как восходит Глаз Птицы. И также же вечером. Садился, как мы сейчас с вами, и смотрел за тем, как гаснут краски. Там была ещё такая фраза, вроде: «Мне хотелось прожить уникальность каждого дня, запомнить их все до единого. Моя жизнь была богата событиями, но все они касались только меня одного, только в моём разуме приобретали масштаб и вес, для остальных же мелкие приключения, случавшиеся со мной, являлись лишь либо весёлой шуткой, либо поводом сочувственно покачать головой — нечем больше. А рассвет и закат — они для всех людей рассвет и закат».
И вот смотрю я на нас, Эрик, и понимаю, что в этих словах есть что-то такое… правильное. Какими бы мы не были, чтобы не любили, рассвет для всех остаётся рассветом, а закат — закатом. Кому-то они приносят успокоение, кому-то надежду, но все, я уверен, чувствуют эту необыкновенную быстротечность, это скольжение жизни. Вот она: безусловная красота. Те, кто летал там, по просторам Небесного мира, говорят, что даже с вышины рассвет и закат смотрятся необыкновенно. Даже оттуда…
