По всем физическим законам городская материя неизменна, поэтому здравый смысл говорит о том, что скоро мы найдем всех нечаянно потерявшихся. Но наши другие рецепторы жадно впитывают иную многокилометровую реальность, где стена слишком функционально проста и является лишь стеной. Без конструктивных особенностей, входов и выходов.
И вот мы опять разделяемся, чтобы сделать очередной, совершенно безрезультатный обход. И Матвей опять со мной. Он много шутит, пытаясь разрядить обстановку и сгладить мое каменное лицо, которое может означать только одно. Что мы все останемся здесь.
Неожиданно он начинает рассказывать, как потерялся в детстве. Точнее, как сбежал из трудовой деревни. Кто-то из ребят ему поведал тайну, что если переплыть речку и пересечь пролесок, то там будет настоящий детский лагерь, где можно жить в палатках и получать зефир к обеду.
Естественно, восьмилетний Матвей хотел палатку и зефир так сильно, что переплыл речку и забрел в лес, в котором оказалось болото, да такое глухое и непроходимое, что его едва смогли найти только на следующий день. И сам он там выжил чудом, соорудив на дряхлом дереве себе настил из старых веток. И его небольшой вес ему помог, ведь взрослому там было бы совсем не удержаться.
Ох, и влетело ему тогда от матери! И от трудового бригадира. В наказание он мыл цеха к партийным праздникам и выучил целый том новой истории.
Матвей – чудак, он не знал лучшей жизни. Не ходил в обычную школу, не играл в догонялки с дворовыми друзьями, не лопал торт на свой день рождения. И все равно он теплый и открытый. И, наверное, правда делает мое каменное лицо чуть оптимистичнее. А мою жизнь за стеной чуть веселее…
Мы заходим в тенистый переулок Освобождений, тут когда-то был мой любимый продовольственный магазин. И я, как важная птица, лет с пяти отроду ходила сюда за продуктами. Покупала бекон, хлеб и масло. С трудом тянула холщовую сумку, но упрямо шла только вперед. А возле соседнего дома всегда приветствовала тетю Любу, которая неспешно выползала навстречу солнечным ваннам. В шляпе в горошек и любимых зеленых колготах. Ее орущие кошки были при ней.
А в доме напротив жил полковник Игнатьев. Так почему-то отец называл его. Строго и по фамилии. И иногда мы заходили к нему в гости. Он много курил и передавал папе письма. Наверное, из армии или рабочие. Я же от нечего делать всегда рассматривала открытки с яркими зубастыми женщинами и цветами победы. Наверное, этот полковник был важным человеком на войне. Но что произошло с ним после нападения и массового заражения, я не знаю. Хотя и догадываюсь о самом вероятном исходе…
Этот переулок, как и частичка моей старой и вполне счастливой жизни, остались здесь. Как и многие другие места в этом городе. В глухой, охватывающей до кончиков пальцев тоске, которую Матвею, человеку новой трудовой эпохи, не понять даже на тысячную долю…
Так странно, что даже не хочется записывать свои мысли. Ведь мы пытались, искали, но ничего так и не нашли.
Сегодня мы ночевали у стадиона. Там неприятно, ветрено, но безопасно. Хотя с первыми лучами солнца я слышала шуршание, практически немое и такое иллюзорное. Матвей предположил, что это птицы. Я предположила, что мертвецы. Вот так общаешься с человеком, а потом понимаешь, что весь мир – это отражение твоей внутренней реальности. И этот же мир включает в себя сотни, а то и тысячи параллельных миров, преобразованных чудаками-оптимистами. Хорошо, что, наверное, встречаются совсем прискорбные и грустные миры. И тогда я в ряду мировой статистики по созданию реальностей зарекомендую себя как весельчака.
Теперь я, правда, тоже смотрю на стадион, и мне кажется, что он не так уж плох и, наверное, при более детальной инженерной оценке сможет выжить на радость нашего правительства.
Но есть другой тревожный вопрос, который состоит в том, что мы, члены исследовательской экспедиции, никому ничего не поведаем, потому что выход так и не образовался. И ни про какой хладнокровный разум теперь никто не говорит. Извилистая субстанция в моей голове отказывается от четких вчерашних указаний и представлений, а входит в новую, совершенно чужеродную для меня стадию абстрактного регулирования.
Например, я сейчас сижу у основания фонаря на проспекте Победы и считаю трупы, которые только способна увидеть своим не стопроцентным зрением. Когда удается насчитать четыре сотни, начинаю думать об их утилизации и вывозе. Сколько для этого понадобиться грузовых машин трудового типа? А военного?
Дальше в голове совсем возникает кисель, и начинаются вычисления погонных метров ткани для кремации. И чтобы окончательно напугать саму себя, я пытаюсь представить суммарную массу пепла, полученного для братской могилы.
И, наверное, Матвей прав. Я слишком пессимистична. А он же видит восторженный восход и пение птиц, диковинно законсервированные дома и целые истории, солидный и нужный потенциал для развития Большого города.
